XX съезд: как мы до него докатились, часть 3

Эта публикация представляет собой третью часть полной версии выступления Александра Хайфиша на Политклубе «Трудовой России» 5 июля 2026 года. В свою очередь, публикуемый доклад о глобальных предпосылках XX съезда КПСС является логическим продолжением весеннего доклада автора о хрущёвской речи на том съезде и некоторых её последствиях.

Ссылки на весенние выступления: 1 – в марте, 2 – в апреле.
Ссылки на предыдущие части июльского выступления: 1-я часть, 2-я часть.

7. ВЧК и советская правоохранительная система в целом. Повесть на эту тему длинна и печальна, поэтому сразу хочу чётко заявить, что если в своём докладе я освещаю в основном отрицательные стороны советской правоохранительной сферы, это не значит, что у неё не было успехов и положительных сторон, и даже не значит, будто отрицательные стороны преобладали. Но положительное не является предметом настоящей работы – мы ищем истоки правого поворота и найдём их именно в отрицательных сторонах.

Итак. Уже Февральская революция характеризовалась рукотворным обрушением царской правоохранительной системы если не в полном, то в преимущественном объёме – достаточно вспомнить о ликвидации спецслужб и полиции и о всеобщей амнистии, в том числе, естественно, для уголовных преступников. (Понятно, что на самом деле всё обстояло чуточку сложнее, но здесь нет места вдаваться в подробности). С точки зрения интересов последующей Октябрьской революции, деятельность Временного правительства в правоохранительной области в некоторой мере являлась благом (политически враждебный большевикам карательный аппарат оказался разгромлен за месяцы до их прихода к власти), но, естественно, это обернулось крупными издержками – необходимостью возводить новые централизованные правоохранительные структуры практически с нуля, а ещё с самого начала иметь дело с невиданным разгулом уголовной преступности. Впрочем, это было бы полбеды. Настоящая беда, как уже косвенно упоминалось в предыдущем параграфе, заключалась в том, что большевики первоначально и не планировали строить новый правоохранительный аппарат, наивно полагая, будто в освобождённом обществе этого и не требуется, и даже упуская из виду перспективы обострения классовой борьбы. А когда оказалось, что, вопреки старым иллюзиям рационалистов XVIII века, человек становится плох и порочен отнюдь не только под воздействием порочных общественных порядков, а уж тем более не перевоспитывается в течение двух недель после смены власти на хорошую и народную, то с правоохранительными учреждениями пришлось импровизировать на ходу. И вот на сцену выходит Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем…

В чём заключались системные проблемы с ВЧК, где лежали их корни? В том, что ВЧК создавали как спецслужбу с неопределённо широкими полномочиями. Причём я здесь имею в виду не столько даже чрезвычайные карательные права – хотя и это, не будучи оформлено жёстким регламентом, обычно ведёт к весьма негативным последствиям, особенно в условиях общего развала и реконструкции правоохранительной системы в целом. Нет, как ещё более потенциально угрожающий я бы, как ни удивительно это прозвучит, отметил тот факт, что ВЧК, помимо классической спецслужбистской компетенции, занималась ещё целым рядом разнообразных дел – налаживала работу железнодорожного транспорта, например, и даже боролась с беспризорностью. В чём же тут таится угроза? Суммарно всё сказанное означает, что ВЧК была создана и функционировала даже не как государство в государстве, а вообще как параллельная структура власти, конкурирующая за полномочия с обычными государственными учреждениями и большевистской партией. А поскольку главная функция этой структуры – всё-таки быть спецслужбой, то ВЧК, так сказать, по построению была обречена постепенно скатываться к идее захвата власти и перекройки государства под себя. Да, конечно, ситуация в стране постоянно менялась, постоянно менялись также формы и полномочия спецслужб, но всё-таки это проклятие, наложенное на советское государство при самом его рождении, так и провисело над ним всю дорогу. А в конце концов оно же его и сгубило – роль КГБ в разрушении СССР ещё предстоит детально выяснить будущим историкам.

Но я забегаю вперёд. Пока что я сказал, что ВЧК в первые советские годы существовала как параллельная структура власти. На самом деле ситуация была ещё более оригинальной – ВЧК задумывалась, по существу, как орденская структура, то есть как особое замкнутое сообщество лиц с едиными для них целями и особыми правилами жизни. На эту тему много пишет такой исследователь, как Леонид Наумов; я приведу один найденный им выразительный пример. В ОГПУ, пришедшему на смену ВЧК, существовал знак отличия под названием «Почётный работник ВЧК-ГПУ». В утверждённом Коллегией ГПУ положении об этой награде совершенно официально говорилось, что кавалер этого знака обязан сохранять полную связь с ОГПУ, даже увольняясь из органов и переходя на другую работу. Как говорится, «бывших не бывает»; но столь оригинальное требование как раз и показывает, что ВЧК являлась эквивалентом рыцарского ордена отчасти даже законодательно.

В принципе, рыцарский орден в составе социалистического государства – это, может быть, теоретически и неплохо, но в сочетании с фактом обладания орденом в течение нескольких лет неопределённо огромными полномочиями данная идея лишь вызывает дополнительную тревогу. Если параллельная структура власти исполнена в виде ордена, то это означает заведомый рост её самосознания и субъектности, и стремиться к полному захвату власти она будет с ещё большей охотой. Мне, конечно, возразят, что чекисты – это вроде как рыцари революции, поэтому чего их бояться; но самая крупная собака зарыта именно тут. Если вы вспомните пункт «1д», в котором я говорил о больших проблемах с индоктринацией советских граждан, и примените его в том числе к государственным учреждениям и конкретно к ВЧК, то сможете заподозрить, что советские спецслужбы вовсе не комплектовались из подлинных рыцарей красной идеи и не были послушным мечом в руках партии. Ведь чекистов, как и прочих жителей СССР, никто системно и с толком не обрабатывал в духе верности коммунизму, и дело это было скорее пущено на самотёк. Поэтому меч постоянно был себе на уме, регулярно стремился из рук партии вырваться и обратиться против неё же самой. Системную проблему советских спецслужб составляло их постоянное стремление избавиться от партийного влияния внутри себя; в более спокойные периоды чекистское начальство всего лишь затирало и принижало внутренние парткомы, ну а на пиках обострений стремилось поставить себя выше партии, подмять её под себя, подчинить её себе. Собственно, именно это обвинение было одним из главных что в отношении Ежова по итогам расследования событий 1937-38 годов, что в отношении Берии в 1953 году. И даже в 1918 году одной из ударных сил левоэсеровского мятежа было левоэсеровское же руководство ВЧК. Поэтому большое счастье, что во главе ВЧК в первые годы её работы стоял такой великий человек и действительный рыцарь революции, как Феликс Эдмундович Дзержинский, умевший обращать строптивый меч на службу красной идее. В противном случае меч сокрушил бы своего хозяина на первом же году революции. Потому что большевики, не имея никакого опыта государственного строительства, этот меч таким выковали – он не мог вести себя иначе, он был изготовлен как будто специально для того, чтобы социалистическая революция совершила с его помощью самоубийство.

А чтобы вы окончательно прониклись страшной картинкой, давайте поглядим, а какими, собственно, кадрами наполнялись молодые советские спецслужбы. Основная их масса – это юнцы с минимальным образованием и без какого-либо понимания идейных вопросов за пределами уровня «бей буржуев!», зато с обширным опытом Гражданской войны, каковая, собственно, и определила их личности во взрослом возрасте, определила дальнейшие методы их работы. Я же не зря писал в параграфе 6 про правовой нигилизм, а в пункте «2г» – про ожесточение народа. И никто этих юнцов в духе большевизма в органах не воспитывал – из них, напротив, делали верных членов чекистского ордена, идейный облик которых даже в лучшем случае определялся левацкими загибами и романтизмом крайних левых оппозиций, перечисленных мною в пункте «4а». В худшем же случае политически близорукий чекист быстро подвергался буржуазному перерождению. Кстати, если вам кажется, что автор просто предаётся собственным фантазиям и клевещет, то вообще-то преобразование ВЧК в ГПУ в 1922 году – это результат в том числе ленинского недовольства чекистской чрезвычайщиной; в письме к Чичерину по ходу тех разбирательств Ленин даже призывал «расстрелять чекистскую сволочь» (это, конечно, была скорее фигура речи, но тем не менее).

А руководство спецслужб, состоявшее из людей на десяток лет постарше – это вроде бы и ветераны революционного движения, но нередко это ветераны враждебных большевикам партий и завсегдатаи внутрипартийных оппозиций. Возьмём для примера трёх лиц, которые, видимо, сыграли наибольшую роль в заговоре НКВД на различных его этапах – наркома внутренних дел (до сентября 1936 года) Ягоду, члена Коллегии ОГПУ, регионального полпреда ОГПУ, а затем первого секретаря некоторых южных регионов Евдокимова, и замнаркома внутренних дел (до марта 1938 года) Фриновского. Вот вы знали, что все они до революции были анархистами, причём Ягода и Евдокимов – анархистами с многолетним стажем? Теперь знайте. А кадры, как мудро говорил товарищ Сталин, решают всё…

В общем, довольно очевидно, что создавать спецслужбу по такому проекту и комплектовать её такими кадрами (ещё раз повторю, что слава товарищу Дзержинскому, который при жизни ухитрялся вот это всё наполнять положительным содержанием) уже означает не желать себе добра. Но раннесоветские годы вообще отличались очень неудачным опытом организации правоохранительной системы в целом. Немного поясню этот аспект тоже.

Выше я говорил про заведомое построение ВЧК как потенциально очень опасной структуры, но ведь чтобы спецслужба вырвалась из-под контроля, требуется этот контроль, собственно, убрать. Нормальная иерархия правоохранителей, при которой они обеспечивают контроль друг за другом – следователь стоит над оперативником, прокурор стоит над следователем, судья стоит над прокурором; взаимный контроль опирается на жёсткое подчинение всех звеньев цепочки закону; а в социалистическом государстве надо всей компанией, сверх того, обеспечивается партийный и народный контроль, чтобы ни одно звено не вообразило себя наделённым божественной властью и не натворило безобразий (например, вводится институт народных заседателей при судье). А у нас эта иерархия оказалась перевёрнута прямо с первых дней революции и оставалась таковой чуть ли не до конца пятидесятых годов: оперативник и следователь являли собой одно лицо, да ещё и раз за разом избавлявшееся от партийного влияния; прокурор иногда пытался бороться с оперативным аппаратом за главенство, но регулярно ему проигрывал; а судья, имейся при нём хоть десять народных заседателей, а не два, вообще был лицом второстепенным и к тому же делил функцию осуществления правосудия (то есть вынесения приговора) с административными инстанциями, в том числе с теми же ВЧК-ОГПУ-НКВД-МГБ. С приматом законности всё тоже обстояло невесело – в самые первые годы советской власти революционное чутьё и революционная целесообразность противополагались регулярной системе законов вполне официально, а позднее многочисленные исключения из регулярного законодательства (например, упрощённый порядок ведения следствия по некоторым делам после убийства Кирова) тоже постоянно служили размытию понятия закона в головах работников правоохранительных структур.

А другим крупным порочным явлением раннесоветских подходов к правоохранительной деятельности был загон на третьи роли собственно функции охраны правопорядка. Обычная милиция, борющаяся с обычной преступностью, всё время была нелюбимой падчерицей занимавшихся госбезопасностью объединённых наркоматов и министерств и, естественно, решающих успехов в борьбе с преступностью не достигала. Проблема разделения милиции и госбезопасности при Сталине решена так и не была, несмотря на неоднократные попытки это сделать. Ну а Хрущёв включил в этом вопросе режим левацкого утопизма и, полагая возможным вскоре переложить дело охраны правопорядка на плечи обычных граждан, произвёл основательный погром и в милиции тоже (а где он его не произвёл, спрашивается?). Привычный нам образ престижной, уважаемой, эффективной советской милиции – это уже продукт брежневских времён; впрочем, и на тот момент милицейский инструмент всё ещё не был доведён до идеала и мог лишь притормаживать процессы нового нарастания преступности в перерождавшемся советском обществе.

И ведь это ещё не всё. Вишенка на торте – отсутствие стабильного понимания, а что, собственно, надо делать с преступниками? Карать, обезвреживать, перевоспитывать, сочетать всё это как-то? Потому что социальная среда социальной средой, но надо ведь и с конкретным человеком что-то решать. И насколько опасны те или иные преступления сравнительно с другими? А насколько опасно возникновение уголовной субкультуры? Отношение ко всем этим вопросам менялось постоянно, но если криминологическая стратегия у вас отсутствует, а есть только постоянно меняющаяся тактика, то серьёзных успехов в искоренении преступности вы опять-таки не добьётесь. Но об этом я уже мимоходом упомянул в 6-м параграфе (о правовом нигилизме), хотя и в несколько ином контексте.

Выводы. Таким образом, даже за вычетом собственно эксцесса 1937-38 годов, раннесоветские опыты в правоохранительной области задавали следующие негативные тенденции в развитии социализма. Во-первых, это перманентно опасные, нелояльные партии и идейно сомнительные спецслужбы – то есть прямая угроза контрреволюции. Во-вторых, это обширная почва для нарушений социалистической законности – потому что соответствующим образом организованы не только спецслужбы, но и вся система, причём всё это ещё и находится под флёром неоднозначного марксистского отношения к праву. А где нарушения социалистической законности, там и дорожка к буржуазному перерождению. В-третьих, это неудачная постановка дела борьбы с уголовной преступностью. Это, с одной стороны, вызывает естественное недовольство законопослушных граждан, постоянно сталкивающихся с хулиганами и спекулянтами, с другой стороны, наносит вред экономике, постоянно расхищаемой всяким жульём, а с третьей, способствует расцвету уголовной субкультуры, что опять-таки является прямой угрозой социалистическому строю, которому уголовная идеология враждебна в высшей степени. Не стоит забывать, что перестройка и ельцинские реформы – это, помимо всего прочего, ещё и великая криминальная революция, как выражался гражданин Говорухин. Персонаж он был глубоко отрицательный, но в данном случае был совершенно прав.

8. Эксцесс 1937-38 годов и репрессии в целом. В этом параграфе я буду говорить, возможно, об очевидных вещах, поскольку роль так называемых «репрессий» в последующих контрреволюционных процессах у нас справедливо оценивают как очень важную. Однако я постараюсь почётче и поинтереснее расставить акценты – ведь в деталях разные люди конструируют причинно-следственные связи в этой области по-разному, так как и о самих репрессиях представление у них весьма различное. Далее я представляю свой авторский взгляд на проблему и считаю нужным повторно подчеркнуть, что подробно аргументировать истинность именно своего взгляда я здесь за недостатком места не могу. Поэтому говорю коротко, разбивая параграф на отдельные пункты, названия которых будут сформулированы в виде вопросов.

а) Что под «репрессиями» подразумеваю я? Это прежде всего эксцесс 1937-38 годов – то есть совершенно аномальная волна смертных приговоров и приговоров о лишении свободы, выносившихся в отношении предполагаемых врагов социалистического строя. Напомню, что за этот период, как считается, к смертной казни было приговорено около 700 тыс. человек, к лишению свободы – около 600 тыс. Поскольку данные первоисточников на этот счёт несколько разнятся, а кроме того, не все приговоры были приведены в исполнение, то сколько всего человек пострадало от этого цунами и как именно, точно не известно (соответственно, 700 тыс. и 600 тыс. следует считать верхней планкой). Но нам-то для целей настоящей работы важно лишь констатировать аномальный характер этой волны, поскольку количество приговоров, выносившихся в другие годы советской власти, меньше в десятки и сотни раз. А кроме эксцесса 1937-38 годов, в состав «репрессий» я здесь включаю политические дела в отношении партийно-государственных деятелей и общественно значимых фигур других лет.

б) Каковы были главные причины, вызвавшие эксцесс 1937-38 годов? Первая причина – постепенно вскрытие всё новых и новых заговоров среди оппозиционеров из числа партийно-государственной элиты, причём заговоров не просто антисталинских, но именно антисоветских и антигосударственных. У нас нет никаких оснований подвергать сомнениям наиболее известные и громкие дела середины тридцатых годов, цепочка которых начала раскручиваться с убийства Кирова и которые я называю «главным сюжетом репрессий» (туда входят прежде всего два процесса собственно по убийству Кирова, затем кремлёвское дело, затем Первый и Второй московские процессы, затем дело о заговоре Тухачевского, затем Третий московский процесс и, наконец, дело о заговоре в НКВД, то есть расследование ежовщины и предшествовавших ей событий). По состоянию на весну 1937 года дела «главного сюжета» заставили советское руководство поверить, что сеть оппозиционных заговоров пронизывает буквально весь советский аппарат, включая силовые структуры, что врагом может оказаться любое лицо и что все заговорщики так или иначе связаны с силами мирового империализма.

Вторая причина – дыхание приближающейся войны, которую мировой империализм уже и при взгляде из Москвы середины тридцатых годов, несомненно, собирался вести на уничтожение как минимум социалистического строя и Советского Союза как государства. Подготовку к войне с нашей стороны требовалось всемерно форсировать, но можно ли это было сделать при таком количестве пятой колонны не просто в стране, а именно в её властных структурах? Кстати, о пятой колонне – видимо, непосредственной причиной, которая побудила сталинское руководство принять решение начать борьбу с оппозиционерами методом бомбардировки по площадям, являлась война в Испании. Напомню, что началась она с военно-фашистского мятежа, что разношёрстное республиканское правительство с самого начала и до самого конца демонстрировало неспособность к консолидации и должному отпору реакции и что особенно пугающим эпизодом стал анархо-троцкистский мятеж в Барселоне в мае 1937 года – весьма выразительной попытке франкистов сокрушить республику изнутри. (Добавлю, что и последний удар по республике – в феврале-марте 1939 года – тоже был нанесён изнутри; республику сдала фашистам внутренняя гражданская и военная оппозиция). Параллели с Испанией и барселонским мятежом между тем вырисовывались самые недвусмысленные, поскольку аресты по делу Тухачевского тоже развернулись в мае 1937 года. Вполне возможно, что именно открывшаяся в свете заговора военных картина заставила сталинское руководство уже в июне-июле не только резко активизировать дальнейший поиск внутренних врагов в правящих структурах, но и санкционировать скорое начало так называемых «массовых операций», направленных уже не против ответственных работников, но против широкой социальной базы антисоветских заговоров.

Третья причина – «встречная»; это заговор в НКВД, общая идея которого заключалась в том, чтобы раздуть масштабы реально имевшихся в верхушке страны заговоров, придумать новые заговоры, напугать ими высшее руководство, добиться решения на проведение «массовых операций», после чего перебить лучшие кадры партийно-государственного аппарата (включая силовые структуры и, собственно, сам НКВД), по возможности сохраняя при этом кадры своих и дружественных заговорщиков на ответственных постах, вызвать этой бойней озлобление в народе и, наконец, под нарастающую атмосферу безумия свергнуть сталинское руководство, оправдываясь перед массами необходимостью спасать страну от спятивших маньяков. Современные левопатриотические историки соединяют с этим заговором предположительный «заговор первых секретарей», которые-де были недовольны запланированными альтернативными выборами в Верховный Совет, и, чтобы эту альтернативность сорвать, на июньском пленуме ЦК (стенограммы которого неизвестны) запугали сталинское руководство, сообщив ему о существовании огромных контрреволюционных организаций во вверенных им регионах и требуя себе чрезвычайных прав на ликвидацию этих организаций. Но эта версия по ряду причин вызывает у меня большой скептицизм – скорее всего, никакого особого «заговора секретарей» не было, и «активные» секретари либо сами были запуганы картиной, которую нарисовал перед ними НКВД, либо непосредственно входили в чекистский заговор. Как бы то ни было, участники последнего своего добились, и НКВД в июне 1937 года получил почти что карт-бланш на проведение ковровых бомбардировок.

в) Какова была структура эксцесса 1937-38 годов? Уже упоминавшийся мной Леонид Наумов разделяет массовые репрессии на три пласта. Первый – то, что Наумов называет «большой чисткой»: применение упрощённой модели ведения следствия по образцу истории с Кировым в отношении предполагаемых заговорщиков из партийно-государственного аппарата. В этом пласте контроль над репрессиями был наибольшим, хотя тоже весьма скромным, конечно: но, во всяком случае, списки лиц для утверждения решения о передаче дела военному трибуналу представлялись высшему руководству страны, в том числе Сталину, и конкретные дела-то трибунал всё-таки рассматривал, хоть и по упрощённой модели. Также нам важно отметить, что этот пласт несколько выходит за хронологические пределы с июля 1937 по осень 1938 годов, то есть собственно эксцесса как такового, и может быть датирован периодом с лета 1936 (когда активизировался поиск заговоров в партгосаппарате) по весну 1940 года (когда Берия завершил расследование ежовщины) и даже далее (поскольку практика подачи списков сохранялась до начала 1942 года). Впрочем, основная масса репрессированных приходится на «классические» 1937-38 годы. Доля этого пласта в общем числе смертных приговоров составляет менее 10%.

Второй пласт – так называемая «кулацкая операция», в рамках которой, по исходному замыслу, репрессировались заведомо антисоветские элементы – активные кулаки, уголовники, члены антисоветских партий и т. п. Объём репрессий ограничивался региональными лимитами, утверждавшимися в Политбюро (но НКВД нередко повышал лимиты самостоятельно), следствие велось тем же ускоренным порядком, роль судебной инстанции исполняли региональные тройки, составленные в самом лучшем случае из региональных начальника НКВД, прокурора и первого секретаря, а дела де-факто рассматривались списками – то есть, можно сказать, по существу почти и не рассматривались. Соответственно контроль за репрессиями тут был заведомо ниже по сравнению с первым пластом, а учитывая огромное количество дел – тем более. Доля второго пласта – около 60%.

Третий пласт – так называемые «национальные операции», в рамках которых репрессировались представители определённых национальностей, предположительно ведущие антисоветскую деятельность. Эти операции контролировались слабее всего, сильно уступая даже контролю над «кулацкой операцией», де-факто представляли собой почти что внутреннее дело НКВД и, мягко говоря, являли собой самое просторное поле для совершения всяческих безобразий. Доля третьего пласта – более 30%.

г) Почему массовые репрессии следует считать эксцессом? По той простой причине, что организаторами репрессий в том виде, в котором они прошли, являлись заговорщики в НКВД, а руководство страны и близко ничего подобного не задумывало. Причём это доказывается с разных сторон, например:

- Леонид Наумов и другой историк, Александр Дугин (не путать с Дугиным-философом) разными способами обосновали факт сокрытия руководством НКВД истинных масштабов репрессий от руководства страны;

- также Наумов показал огромные различия в репрессивной политике в разных регионах страны, что указывает на самоуправство регионов;

- в открытом доступе имеются некоторые следственные материалы по делу Ежова, раскрывающие факт заговора в НКВД;

- сам факт расследования ежовщины говорит о том, что сталинское руководство сочло деятельность руководства НКВД заслуживающей наказания;

- низкая квалификация и невысокая либо весьма своеобразная идейная сознательность широкой массы работников НКВД даже без фактора заговора неизбежно означали при проведении столь крупных операций множественные злоупотребления;

- а я бы обратил внимание ещё и на то обстоятельство, что ведь Ягода сразу после убийства Кирова подсунул Сталину идею об упрощённом порядке ведения следствия и суда, хотя, по здравому размышлению, именно упрощённый порядок – наилучший способ обрубить нити заговора или, наоборот, изобрести несуществующий заговор (вот вы наспех расследовали дело и тут же человека расстреляли, и больше уж не проверишь его слова, не сопоставишь со вновь вскрывшимися обстоятельствами, не узнаешь от него ничего нового); характерно, что осенью 1938 года этот порядок был поспешно отменён.

д) Каков был эффект от событий 1937-38 годов? Эффект этот даже более многогранен, чем может показаться.

Во-первых, даже в результате проведения массовых репрессий в столь ужасном виде пятая колонна оказалась в основном выбита. Не полностью – во время войны она всё же немного проявила себя, что, кстати, доказывает факт её существования и в середине 1930-х годов – но в достаточной мере, чтобы на период войны она уже не являлась сколько-нибудь значительным фактором. Я подозреваю, что, как ни странно, наиболее положительную роль здесь сыграла «кулацкая операция» – по той простой причине, что, в отличие от двух других пластов репрессий, там сразу подбирался по преимуществу такой контингент репрессируемых, который большей своей частью был настроен заведомо антисоветски, даже если по состоянию на 1937-38 годы не был виновен ни в чём конкретном. Здесь же скажу, что, по моим субъективным предположениям, реально в чём-либо виновных лиц среди всех жертв репрессий было значительное меньшинство, антисоветского же контингента, пусть и не совершавшего на момент осуждения никаких преступлений – большинство. Однако невиновных под каток репрессий всё равно попало чрезвычайно много.

Во-вторых, гибель или в лучшем случае несправедливое заключение сотен тысяч невиновных, в том числе и абсолютно верных идее советских граждан тоже стали нашим фамильным привидением, жутким и кровавым. Потому что враг-то наш, безусловно, чудовищно раздул эту историю и не менее чудовищно извратил все её обстоятельства, но центральное ядрышко его обвинений никуда не девается, а халатность сталинского руководства остаётся халатностью. У Сталина не было объективных оснований доверять НКВД, тем более учитывая факторы, о которых я говорил в параграфах 5, 6 и 7 (напоминаю – это низкий уровень партгосуправления, правовой нигилизм и ненадёжность раннесоветских правоохранительных структур) – ведь эти факторы и для тогдашнего руководства страны должны были быть очевидны. Тем не менее, всё же было решено, что Ежов и НКВД с бомбардировкой по площадям справятся. Это оказалось очень большой ошибкой, а учитывая наше послезнание относительно событий позднесоветской эпохи – ошибкой роковой. Никакая хрущёвщина, вкинувшая в массы крайне искажённую историю первого пласта массовых репрессий, и тем более никакая перестройка, подключившая материал остальных пластов, не были бы возможны, если бы не шоковый удар по мозгам советских граждан множественными рассказами о репрессиях – пусть всё более и более фантастическими, но имевшими свою основу, от которой нам никуда не деться.

Впрочем, такой же роковой ошибкой – и, учитывая войну на пороге, ошибкой с куда более близким и неотвратимым эффектом – было бы никаких массовых репрессий не проводить вовсе. Выстоять в войне нам и так удалось на крайнем пределе. Обширная пятая колонна, не выбитая репрессиями, скорее всего, нас бы с этого предела столкнула. Мораль – не надо хотеть быть на месте товарища Сталина, если вы не обладаете его способностями и масштабом его личности. Делать выбор из подобных альтернатив – это не то, чего хочется кому-нибудь пожелать. Наверное, пройти между Сциллой и Харибдой было бы возможно, если бы вместо Ежова на НКВД удалось назначить какую-то более достойную кандидатуру (но ведь Ежов не казался в 1936 году недостойным и неспособным…) и если заранее организовать более тщательный присмотр Политбюро за происходящим. Тем не менее, надо отметить, что и в этом случае по-настоящему качественно решить задачу было невозможно – даже втрое-вчетверо меньший объём репрессируемых нельзя было протащить через правоохранительную систему нормальным порядком. Если в норме вся система (подчёркиваю, вся система, а не одна только госбезопасность, работавшая по массовым репрессиям) осуждает сто тысяч человек в год, в том числе к смертной казни – всего одну-две тысячи, то нельзя ожидать от неё кратного увеличения пропускной способности без резких потерь как в качестве следствия, так и в других отношениях.

В-третьих, существует проблема кадровых потерь от репрессий в партии и в различных государственных учреждениях. Её надо изучать отдельно, потому что ныне в информационном пространстве бродят лишь стереотипы на сей счёт. Например, о потерях в армии до сих пор принято скорее сокрушаться, несмотря даже на значительное падение престижа Тухачевского и компании с позднесоветских времён. И наоборот, партийное руководство не жалко практически никому, потому что и сегодня в обществе сохраняется тенденция на культивацию ненависти либо иронического пренебрежения к партии. Кроме того, в абсолютном большинстве случаев достоверно неизвестно, был тот или иной деятель, независимо от его способностей, вредителем, шпионом и заговорщиком или нет. Тем не менее, общие соображения подсказывают, что потери невиновных лиц на пользу практическому делу в среднем, скорее всего, не пошли и несколько притормозили развитие страны и подготовку к войне – всё-таки к концу тридцатых годов квалификация партийно-государственного аппарата должна была заметно возрасти, да и, в конце концов, кто совершал чудо индустриализации и всестороннего преображения страны, как не этот самый аппарат в том числе? Конечно, к тому времени культурная революция уже дала свои первые плоды, и на место выбывших встали новые кадры, в среднем как минимум не хуже прежних. И всё же, и всё же…

В-четвёртых, на особом счету в этом плане остались НКВД и советская правоохранительная система в целом. Опыт массовых репрессий означал сильнейший рецидив правового нигилизма внутри системы, причём последующие события (война, а также влияние Берии и бериевских кадров) возвращению нормального правосознания работникам системы тоже не слишком способствовали. НКВД, насколько можно судить, наиболее пострадал от избиения честных работников и сокрытия заговорщиков от правосудия, а потому даже после чистки от ежовщины наркомат более или менее сохранил все свои скверные традиции (особенно в центральном аппарате, что, в частности, позднее показало дело Абакумова). Для доказательства последнего тезиса ещё раз напоминаю, что стремление чекистов встать над партией сохранялось на протяжении всей советской истории, а не закончилось в 1938 году. Вместе с тем оговорюсь, что всеми этими утверждениями я не хочу сказать, будто из-за неполного искоренения внутреннего зла НКВД и наследовавшие ему ведомства впоследствии только тем и занимались, что лепили липовые дела и творили безобразия. Нет, конечно, в основном спецслужбы работали нормально. Но только «в основном».

В-пятых, такой вот скверной традицией являлся и сам Лаврентий Павлович Берия, для которого эксцесс 1937-38 годов стал трамплином для взлёта к самым высоким вершинам власти. Разумеется, Берия прекратил массовые репрессии, разгромил ежовщину, выпустил на свободу множество неправомерно пострадавших лиц – и это его неоспоримая заслуга. Однако нынешние поклонники Берии забывают, что вообще-то он это сделал не по собственному почину, а выполняя задание Сталина. Зато до этого, будучи первым секретарём грузинской компартии, сохранявшим к тому же по своему чекистскому прошлому прочный контроль над местными спецслужбами, Берия у себя в регионе эти самые репрессии вовсю и осуществлял. Причём, как показал Наумов, Лаврентий Павлович почему-то особенно усердствовал именно на ниве первого пласта репрессий, «большой чистки» (если сравнить в разных регионах число репрессированных именно по этому направлению, выразив его в процентах к населению соответствующего региона, то Грузия займёт первое место среди всех регионов СССР!). Встав же во главе союзного НКВД, Берия отметился различными точечными безобразиями: в частности, он устроил упоминавшийся мною в первой серии доклада беззаконный расстрел лиц из «списка 25»; активно и в своём жёстко-интриганском стиле боролся за сохранение абсолютного доминирования НКВД в системе правоохранительных учреждений; с ходу принялся настойчиво подкапываться под всё непосредственное окружение Сталина, в особенности под Молотова, пытаясь любыми способами добыть на них компромат; заложил традицию чрезвычайно долгого, выходящего за все мыслимые процессуальные сроки, содержания под стражей подследственных лиц; вытащил на первые роли Абакумова, ещё одного типичного носителя скверных традиций НКВД, сыгравшего на рубеже 1940-50-х годов очень весомую роль в новой сети антисоветских заговоров.

К этому же вряд ли исчерпывающему ряду я прибавлю ещё своё субъективное мнение о сомнительном качестве расследования дела Ежова. Я пока не изучал систематически даже те материалы, что имеются в открытом доступе, но из бегло мною прочитанного у меня сложилось впечатление, что яркая история о вербовке Ежова немецкими спецслужбами – из того же ряда историй, которые Лаврентий Павлович изобретал весной 1953 года для дискредитации Сталина, типа потрясающего воображение рассказа о том, как Огольцов и Цанава давили Михоэлса грузовиком на даче Цанавы. Скорее всего, Берия и сам был участником заговора в НКВД, и для него предпочительнее всего было смазать подлинную историю вовлечения Ежова в заговор. А байки Берии имеют свой довольно характерный стиль – яркий, нахальный, врезающийся в головы…

Выводы. Суммируем всё, что я только что сказал. Эксцесс 1937-38 годов приблизил правый поворот в СССР: 1) тем фактом, что у врагов коммунистической идеи впервые появился на неё весомый компромат, которым эти враги пользуются с тех пор без стеснения; 2) тем фактом, что, со своей стороны, у советского государства завёлся в шкафу собственный скелет, который на какое-то время сделал невозможным адекватное обсуждение советской истории и стал служить силам реакции, начиная с Берии и Хрущёва; 3) сохранением неблагополучного положения в советской правоохранительной системе и её ненормальных черт и особенностей; 4) некоторыми потерями ценных кадров, верных идее; 5) вознесением к вершинам власти Лаврентия Берии, выступившего в послевоенный период в качестве ледокола контрреволюции. Вместе с тем важно помнить, что, тем не менее, эксцесс так или иначе выбил в стране пятую колонну и дал нам возможность выиграть войну, а Берия, как исключительно способный руководитель, в период войны внёс огромный вклад в повышение обороноспособности страны, а после войны – в обретение Советским Союзом атомного оружия. К сожалению, сложные процессы, даже очень мрачные, далеко не всегда можно оценивать только с негативной стороны.

9. Красная Армия. Этот и следующий параграфы концептуально похожи на два предыдущих, но в то же время они несколько проще. Понимание войны как тяжёлой, скверно зажившей и в долгосрочной перспективе всё-таки смертельной раны, нанесённой Советскому Союзу, в левых кругах в последнее время распространилось весьма широко. Довоенная армия у нас тоже нередко рассматривается как сомнительная в плане лояльности структура – возможно, даже чаще, чем ВЧК-ОГПУ-НКВД. Тем не менее, я и в этой теме постараюсь расставить акценты так, как кажется мне наиболее верным.

Начнём с Красной Армии. В отличие от ВЧК, вооружённые силы уже с 1919 года (то есть после поражения военной оппозиции) строились как довольно классическая регулярная структура нормального государства. В этом армии повезло больше, чем спецслужбам, и поэтому она не сыграла по-настоящему деструктивной роли, как последние. Наоборот, она выиграла войну, а в других отношениях ничего особенного не натворила. Однако есть и нюансы.

Прежде всего, армии куда меньше повезло с первым руководителем: если в ВЧК Дзержинский превращал заведомо негодное учреждение во что-то приличное, то в РККА происходило наоборот – Троцкий превращал вполне приличную по замыслу структуру в гнездо троцкистской оппозиции, пронизав армию своими кадрами сверху донизу. А помимо троцкистской сети, в армии образовалось и консервативно-монархическое крыло: далеко не все старые специалисты, пошедшие на службу в РККА, были при этом согласны с большевистскими взглядами на строительство нового общества, особенно со взглядами образца 1920-х годов. И, конечно, как и везде, в армии наблюдались серьёзные проблемы с индоктринацией военнослужащих, особенно командного состава. На этом месте любопытно отметить, что институт военных комиссаров в РККА вводился и отменялся несколько раз. Это показывает, что высшее советское руководство не имело чёткого представления ни о том, какими всё-таки методами следует вести политическое воспитание рядовых и командиров, ни о том, насколько безопасно доверять командирам командовать единолично – и поэтому оно колебалось под воздействием сиюминутных обстоятельств.

Аналогично истории с ВЧК, всё это означало, что РККА, укомплектованная политически ненадёжным командным составом, тоже не является послушным мечом в руках партии, а вот собственной корпоративной культурой обладает вполне. Конечно, культура эта была пожиже орденского сплочения в спецслужбах, а кроме того, командный состав при этом распадался на различные конфликтующие группировки (троцкистами и монархистами дело не исчерпывалось). Но главная-то проблема оставалась – Красную Армию нельзя было с полным основанием называть именно «красной», а для идеократического государства это очень плохо, особенно если такая же картина царит и в спецслужбах.

Сомнительная лояльность РККА неоднократно выплывала на поверхность. Тот же Троцкий, даже давно уже снятый с поста наркомвоенмора, чувствовал себя при наличии собственных кадров в армии настолько уверенно, что в 1927 году, на фоне тогдашней «военной тревоги», осмелился несколько завуалированно угрожать сталинскому руководству военным переворотом в случае начала войны и успешных действий противника. А в 1930 году разразилось так называемое «дело “Весна”», в ходе которого в РККА было репрессировано порядка 3000 человек, специалистов старой армии. О степени достоверности этого дела судить трудно, поскольку оно толком не исследовано; можно предположить, что, подобно некоторым другим массовым делам, оно было раздуто ОГПУ из относительно реального ядра до неадекватных размеров. Тем не менее, оно как минимум подтверждает существование в РККА большого консервативного крыла сомнительной лояльности. (Парадоксально, правда, что, вполне возможно, в отсутствие преследований его лояльность повысилась бы уже в ближайшие годы – по ходу строительства социализма сталинского образца, который консерваторам был заметно ближе, чем атмосфера двадцатых годов). Наконец, вскрытие заговора Тухачевского и последовавшие за ним массовые армейские чистки 1937 года снова продемонстрировали, что командный состав армии в значительной мере нелоялен и что различные оппозиционные армейские группировки постепенно преодолевают взаимный антагонизм и сливаются в единое целое.

Чистки 1937 года, а также грандиозное развёртывание Красной Армии во второй половине тридцатых годов в преддверии войны (и, соответственно, привлечение в армию всё новых и новых кадров) вроде бы сняли проблему нелояльности офицерства как актуальную угрозу – но на самом деле это довольно относительное рассуждение. Во всяком случае, адепты армейской корпоративной культуры явно затаили долгоиграющую злобу и на сталинское руководство, и на партию в целом: события 1930 и 1937 годов теперь могли восприниматься более молодыми поколениями командиров, чуждыми прежним внутриармейским конфликтам, как погром ценных и уважаемых командных кадров по каким-то дурацким идеологическим основаниям. Кроме того, в 1937 и 1941 годах командиров лишали права единоначалия, ставя их под комиссарский контроль – что, естественно, возбуждало в них известную враждебность к партии. (Помните, например, в какое пугало советские военачальники превратили одного из главных комиссаров, Мехлиса? А между тем, будь у нас в стране и партии хоть немного побольше таких людей, как он, контрреволюция бы, скорее всего, не прошла). Позднее всё это сыграло неоднократно, выразившись, например, в активной поддержке хрущёвщины Жуковым и другими высшими военачальниками, в заметной деидеологизации позднесоветской армии, в антисталинском уклоне официальных военно-исторических исследований вплоть до начала 1990-х годов.

Впрочем, основанием для всего этого послужили не только волны репрессий двадцатых и тридцатых годов, корпоративные обиды за предшественников и борьба за доминирование над комиссарами. Новый генералитет, расцветший условно в период 1938-1945 годов, и сам успел за это время натворить дел и накопить к Сталину массу претензий. В первой серии своего доклада я уже перечислил несколько примеров из этой области, а сегодня добавлю ещё парочку (но это, конечно, далеко не всё).

Первый пример. Об идейной нелояльности многих военачальников говорит тот факт, что из 81 попавшего в гитлеровский плен советского генерала было затем осуждено советским правосудием 23 человека, в том числе четверо – по делу Власова. Очень большой процент, даже если не учитывать тот факт, что 31 генерал из 81 погиб в плену или затерялся в неизвестности. Если же мы это учтём, то окажется, что осуждена оказалась почти половина – 23 человека из доступных 50. Больше того, среди прошедших проверку и восстановленных на службе в Советской Армии числится, например, генерал Лукин, который, как мы теперь знаем, отметился в немецком плену крайне антисоветскими разговорами и который, по-хорошему, должен был нести ответственность за Вяземскую катастрофу 1941 года. То есть даже среди «правильных» генералов при ближайшем рассмотрении оказывается кое-кто неправильный – и, значит, процент врагов и изменников тем самым возрастает ещё больше.

Второй пример. Есть основания подозревать, что Жуков, Василевский, Тимошенко перед самой войной стремились продавить Сталина и добиться от него разрешения на различные активные действия против немцев – от более раннего начала перевозок войск к границе из глубины страны и вплоть до нанесения превентивного удара по противнику. Например, обо всём этом косвенно свидетельствует текст проекта непроизнесённого Жуковым антисталинского доклада 1956 года; а весьма прямым доказательством служит та самая «записка Василевского» от 15 мая 1941 года, где предлагался советский превентивный удар по развёртывающимся для нападения немецким войскам. Я не буду здесь разбирать, почему всё это были плохие или неработающие решения, но просто отмечу, что названная мною тройка маршалов, особенно Жуков, судя по некоторым их высказываниям, очень быстро связала поражения 1941 года с тем, что Сталин их тогда не послушал – и избавилась тем самым от чувства вины за катастрофическое развитие событий в начале войны. Очень удобно думать, что сами-то мы молодцы, это вот глупый Сталин помешал нам разбить Гитлера ещё на границе…

Выводы. Красная Армия, прежде всего её командный состав, в среднем никогда не отличалась глубокой коммунистической идейностью. Репрессии же и различные события, связанные с Великой Отечественной войной, привели к весьма существенным разногласиям между советским генералитетом и политическим руководством страны. Всё это в конечном счёте побудило генеральско-маршальскую корпорацию поддержать хрущёвскую десталинизацию и общий разворот страны вправо.

10. Великая Отечественная война. Без каких-то лишних предисловий перечислю в этом параграфе негативные последствия войны.

а) Колоссальные материальные разрушения. Разрушения, нанесённые боевыми действиями и фашистской оккупацией, в контексте нашей темы означали необходимость заново отстраивать вот только что огромными усилиями возведённую материальную базу социализма, лежащую теперь в руинах. Понятно, что это оказалось очередное – и очень крупное – осложнение нормального хода социалистического строительства. Кроме того, в краткосрочной перспективе эта задача осложнилась ещё и необходимостью поднимать из руин страны Восточной Европы, оказавшиеся теперь в социалистическом лагере.

Можно, правда, в утешение уточнить, что эвакуация промышленности на восток означала всё же внеплановую, ускоренную индустриализацию восточных районов страны. Но по сравнению с масштабами разрушений это весьма слабое утешение.

б) Колоссальные людские потери. Потерять десятую часть населения только погибшими – это, мягко говоря, сокрушительной силы экономический удар, посильнее даже, чем в предыдущем пункте, особенно если иметь в виду высокую долю трудоспособных мужчин в этой цифре. Однако речь, разумеется, идёт не только об экономике. Во-первых, на фронте, да и не только, в первую очередь гибнет наиболее активная, сознательная, коллективистски настроенная часть населения. Во-вторых, в нашем случае этот момент усиливается страшным прореживанием первого сталинского поколения, родившегося после революции, росшего и взрослевшего вместе со страной, наилучшим образом впитавшего новые ценности и вкусившего от плодов культурной революции в полной мере. В-третьих, точно так же оказалась прорежена и партия, потерявшая на войне значительную, а возможно, и бо́льшую часть своих лучших кадров, причём лучших не только по своим человеческим качествам, но и по теоретической подготовке. Влившиеся в партию на войне новые люди нередко являлись уже не столько коммунистами, сколько патриотами социалистической родины – а разница-то при всём уважении к последним всё-таки есть, теоретическая грамотность и верность конкретно коммунистической идее для идеократического государства играют большую роль. Ну и в-четвёртых, грандиозные потери сыграли и чисто военную роль – выиграв одну мировую войну, Советский Союз некоторое время не мог позволить себе действия, существенно приближавшие следующую, поскольку наши людские резервы отнюдь не были безграничными. А мировой-то империализм в лице умеренно пострадавшей Западной Европы и практически совсем не пострадавших США не дремал и вёл себя на международной арене чрезвычайно нагло…

в) Тяжкие психологические последствия. Это материя достаточно тонкая, и аргументированно описать её непросто. Я бы сказал, что, во-первых, советское общество испытало шок от начальных поражений 1941-42 годов – они оказались слишком велики и отступать пришлось слишком глубоко по сравнению с довоенными ожиданиями и с укоренившимися в народе представлениями о мощи советского государства и Красной Армии. Это породило постоянное стремление к поиску виноватого и дискредитировало как сталинское руководство, так и социалистический строй вообще. Особенно это сыграло уже в хрущёвские и более поздние времена, когда ревизионисты стали всеми силами растравлять именно эту, едва-едва заживлённую рану.

Во-вторых, советское общество стало испытывать страх от перспектив глобальной войны, особенно с учётом появления атомного оружия. Больше того, страх распространялся не только на глобальную, а вообще на любую серьёзную войну, потому что слово «война» стало вызывать именно набор ассоциаций с ВОВ и ничто иное. «Лишь бы не было войны» – классический оборот, характеризующий позднесоветское мировосприятие. Понятно, что с точки зрения борьбы с мировым империализмом такие настроения крайне пагубны – а ведь ими было охвачено в том числе и советское руководство.

В-третьих, советское общество пережило общий надлом из-за громадных потерь и тяжести пережитого. Описать это явление весьма сложно, но приблизительно я бы сказал, что часть советских людей перешла в режим посмертного существования – «в этой жизни мы уже всё совершили, всё и всех потеряли, все ужасы испытали, и после этого ничего другого важного, подлинного, радующего быть уже не может». Такое трагедийное застревание на войне, разумеется, не способствовало дальнейшему развитию социалистического общества, которое к тому же, заметим себе это, главной своей идейной основой имело концепцию Светлого Будущего, в которое нужно верить и к которому нужно стремиться, чтобы делать здесь и сейчас что-то нужное и полезное.

Однако очень важно уточнить, что всё перечисленное до наступления эпохи оттепели таилось под спудом. Сталинская пропаганда прекрасно понимала, что нанесённые в том числе общественной психике раны надо лечить – и она этим и занималась, будучи оптимистичной, концентрируя внимание людей на одержанной ими победе, а не на её цене, а главное, возобновляя в людях желание стремиться в будущее вновь. На открытое растравление старых ран пропаганда переключилась только после правого поворота, и вот тогда-то описанные мною последствия действительно встали в полный рост.

г) Утрата коммунистической романтики. В принципе, этот пункт пересекается с предыдущим, но всё же опишу его отдельно. Тут есть два аспекта. Первый – это опять-таки тяжесть войны и огромность потерь. Понятно, что такие вещи плохо сочетаются с любой романтикой – жестокий реализм, потрепавший человека, нередко делает его приземлённым и ограниченным, не верящим больше ни в какие масштабные дела, добро, справедливость и будущее (даром что Великая Отечественная была именно что грандиозным справедливым делом во имя будущего). И такие люди для дальнейшего коммунистического активизма оказывались потеряны безвозвратно – даже в лучшем случае они могли лишь хмуро исполнять базовые обязанности советских граждан.

Второй аспект – революционная коммунистическая романтика зари советской власти не выдержала столкновения с общеевропейской фашистской военной машиной: европейский пролетариат и не подумал восстать против фашистских режимов, а послушно отправился завоёвывать первое в мире социалистическое государство и уничтожать советский народ. Соответственно, и в Советском Союзе завершился начатый в тридцатых годах процесс трансформации идеологии – ранняя левокоммунистическая романтика оказалась в большой мере вытеснена советским патриотизмом и имперско-державными нотками в культуре и пропаганде. Я-то полагаю, что их можно и нужно было успешно сочетать, и, скорее всего, некоторый ампирный перекос сороковых вскоре выправился бы естественным путём. Заживление военных ран, быстрые успехи в восстановлении страны и дальнейшее её движение в будущее, новая волна интернационализма ввиду образования соцлагеря, а особенно рывок в космическое пространство – всё это безо всякой десталинизации прекрасно вернуло бы в мироощущение народа должную долю романтизма и веру в построение коммунизма.

Однако на какое-то время после войны выжившим носителям крайне левых настроений стало в новой идеологической атмосфере неуютно: тут вам и продолжающаяся частичная реабилитация царской России, и мощная волна того, что они сочли русским национализмом, и кампания против космополитизма. И в определённых кругах возник антидержавный запрос, ставший де-факто ещё одним тормозом для социалистического строительства, потому что, как я уже неоднократно говорил, какой вам социализм без мощного централизованного государства и сопутствующей ему эстетики. Хрущёв, видимо, сумел всё это уловить, и потому привлёк левых романтиков на свою сторону новой, оттепельной эстетикой – крушим «имперскую затхлость», вновь раздуваем свежие ветры революционного ленинизма, эксплуатируем заложенный при Сталине превосходный космический фундамент, притворяясь, будто Гагарин и космическая романтика – это чисто оттепельная заслуга, устраиваем для молодёжи международные фестивали и призываем её на великую целинную эпопею, и так далее. Кончилось всё к финалу хрущёвщины и началу брежневизма окончательной дискредитацией революционного романтизма в глазах масс, но это уж было потом – а первоначально Никита Сергеевич вполне успел пожать нужный ему антисталинский урожай.

Вывод-уточнение. Мы с разных сторон ознакомились с колоссальным и многогранным ущербом от войны и подошли к выводу, что ущерб этот должен был бы тяжкой каменной плитой навалиться на спину и без того изнемогающего от прочих затруднений строителя социализма и коммунизма. Но, конечно, это только одна сторона вопроса. Не менее важна и другая – ведь как бы то ни было, победа есть победа, тем более столь грандиозных, эпохальных масштабов. Первое в мире социалистическое государство выстояло под ударом объединённых сил половины империалистического мира, и не только выстояло, но осуществило параллельно новые волны индустриализации, прорвало империалистическую блокаду, распространило социализм далеко за пределы своих старых границ и обрело невиданное прежде могущество. Уже в среднесрочной перспективе военные раны должны были зажить, а обретённые новые союзники после первичного восстановления – кратно усилить Советский Союз и самих себя в рамках объединённого соцлагеря.

Но для этого надо было заживлять раны, а не растравлять их. К несчастью, желающих заняться именно таким вот мазохизмом в послевоенном СССР хватало, и правый поворот после смерти Сталина полностью удовлетворил их желания. Кроме того, мазохисты заново вскрыли ещё и тему репрессий, хотя на тот момент конкретно эксцесс 1937-38 годов даже в сознании многих из тех, по кому он ударил, оказался уже полузабыт, будучи заслонённым последующими грозными событиями Великой Отечественной войны.

Выводы по разделу. Мы изучили ещё восемь факторов из числа приведших в конце концов к правому повороту в СССР, которые действовали в основном в период с Октябрьской революции и до окончания Великой Отечественной войны. Если максимально обобщать картину, то уяснить в итоге нужно следующее:

а) строительство раннего и затем развитого социализма в СССР до 1945 года требовало преодоления массы разнообразных тяжёлых проблем;

б) генеральная линия в общем и целом действительно их преодолела, совершив без преувеличения чудо: если вернуться к началу доклада и трудолюбиво сопоставить каждый пункт каждого описанного мною фактора, с 1-го по 10-й, то можно увидеть, что по состоянию на конец 1940-х годов многое уже было исправлено либо хотя бы смягчено;

в) наиболее тяжёлыми проблемами, стимулирующими движение в контрреволюционном направлении, по состоянию на конец 1940-х годов являлись: 1) разнообразный ущерб от войны (параграф 10), 2) нелояльные и порочные спецслужбы (параграф 7), 3) правая и беспринципная оппозиции, лучше всех пережившие борьбу с оппозициями (пункты «4г» и «4е»), 4) противостояние с англо-американским империализмом (напоминаю, что оно проходит по ведомству параграфа 3 – «Острота классовой борьбы»).

Все остальные проблемы были полностью или частично решены, либо как минимум заперты в шкафу, где до поры сидели тихо.

Однако и после войны возникали новые контрреволюционные факторы, которые мы обсудим в III разделе. Также не стоит забывать, что, хотя для страны и общества это куда более туманное понятие, чем для человека, но постоянное решение невероятно сложных проблем означает и постепенное накопление усталости. Эту самую усталость общества саму по себе можно считать особой послевоенной проблемой.

Александр ХАЙФИШ