ENGДанная статья представляет собой полную версию доклада, прочитанного на «цепочке» у памятника Карлу Марксу в Москва 15 марта 2026 года.
Введение. Наше сегодняшнее мероприятие посвящено 70-летию знаменитого доклада Хрущёва на XX съезде КПСС «О культе личности и его последствиях», произнесённого 25 февраля 1956 года и ставшего символической поворотной точкой от восхождения к упадку в развитии социализма и мировой революции. Символической я эту точку считаю потому, что перелом тенденции был обусловлен целым рядом факторов, а не одним лишь волюнтаризмом Хрущёва; но это мы плотно обсудим в следующий раз, а сегодня разберём сам доклад и его содержание. Хотя доклад Хрущёва – довольно известная тема, но всегда полезно освежить её в памяти лишний раз, поскольку с оружием клеветы и демагогии нам в истории (в том числе партийной) и в общественно-политической деятельности приходится сталкиваться регулярно. Наиболее системно тот доклад разобрал американский автор Гровер Ферр, написавший в год полувекового юбилея доклада, то есть в 2006 году, хорошо известную в России книгу «Тени XX съезда». Так что я воспользуюсь его трудом, чтобы выделить важнейшие элементы хрущёвского выступления.
Вокруг доклада. Но сначала – об обстоятельствах произнесения доклада. Как известно, Хрущёв сделал доклад в последний день съезда, после избрания руководящих органов партии – то есть, по существу, после окончания работы съезда. Кроме того, доклад читался в закрытом режиме – то есть присутствовать могли только делегаты съезда и никто более – и прений по докладу не было тоже, равно как и вопросов докладчику. Присутствующим лишь разрешили проголосовать за одобрение доклада и за рассылку его текста по партийным организациям. В официальной печати доклад опубликовали только в 1989 году, но понятно, что о его содержании все знали и у нас, и за границей, а к тому же в советской печати уже летом того же года было опубликовано постановление ЦК КПСС «О преодолении культа личности и его последствий», по смыслу аналогичное хрущёвскому докладу, но подававшее хрущёвские тезисы в несколько смягчённой форме.
Хотя я и сказал, что предысторию и последствия появления доклада мы рассмотрим в следующий раз, так как это гораздо более объёмная и сложная тема, но и сегодня обязательно нужно подчеркнуть, что доклад взялся не с потолка, что это вовсе не Хрущёв внезапно решил выступить после закрытия съезда и под влиянием импульса объявить десталинизацию. Конечно, нет. Непосредственно сам доклад два месяца готовился специально для этого образованной комиссией ЦК во главе с Поспеловым. Сам Хрущёв лишь усилил подготовленную для него версию доклада при окончательной доработке, заострив антисталинскую его направленность, а собственно при выступлении добавил живописных импровизаций и в новую версию тоже. В свою очередь, и комиссия Поспелова тоже взялась не с потолка – она работала на базе материалов, которые были собраны ранее так называемой Центральной комиссией по пересмотру дел, созданной в мае 1954 года, при запуске конвейерного процесса реабилитаций высокопоставленных партийных и государственных деятелей. Сами же реабилитации начались ещё раньше, непосредственно в марте 1953 года, с бериевских приказов о пересмотре дела врачей, дела о сионистском заговоре в МВД, артиллерийского дела и мингрельского дела как заведомо фальсифицированных (хотя они такими, конечно, не были). Ну а дальше процесс как собственно волюнтаристских необъективных реабилитаций, так и десталинизации в других сферах покатился как снежный ком. Из всего сказанного следует, что ни о какой неожиданности или единоличных решениях в случае с докладом Хрущёва не может идти и речи.
Содержание доклада. Согласно Ферру, доклад содержал 61 утверждение «разоблачительного» характера – на самом деле мнимо разоблачительного, потому что, как пишет автор, изо всех этих утверждений при ближайшем рассмотрении не оказалось ни одного правдивого. Я тут с Ферром немножко не согласен – во-первых, таких утверждений можно насчитать и больше, во-вторых несколько утверждений, особенно касавшихся Берии, как минимум непроверяемы и, скорее всего, правдивы – но это мелкая частность, а поскольку Ферр пишет в русле ходячих концепций нулевых годов (Юрия Мухина – о чистом и прекрасном Берии, Юрия Жукова – о намерении Сталина отстранить партию от власти), то мы можем ему это простить. Но приступим к делу. Что же именно сочинил в своём докладе Хрущёв?
Теория. Упомянутое 61 утверждение в основном касалось каких-то конкретных эпизодов, но их можно сгруппировать в тематические пакеты, что и сделал Ферр. А в первый пакет Ферр поместил два обвинения не просто по эпизодам, но имеющих в рамках марксизма общетеоретическое значение.
В соответствии с названием доклада, стержневой его темой являлся «культ личности», сложившийся вокруг сталинской персоны при участии самого Сталина. По Хрущёву, именно этот культ и стал источником большинства всех тех безобразий, которые как бы разоблачаются по ходу доклада. Между тем ныне широко известно предостаточно фактов о сдерживании Сталиным собственного культа и иронически-неприязненном к нему отношении: например, беседа с писателем Фейхтвангером 1937 года именно на эту тему, история о сыне Василии и портрете Сталина, разговор со скульптором Вучетичем о выборе памятника для установки в Берлине, отказ принимать награждение званием Героя Советского Союза, отказ учредить орден Сталина, отказ переименовать Москву в Сталинодар и т. д. и т. п. (вообще, у Ферра в приложениях к его книге очень много таких примеров). При этом связей между реально имевшим место культом Сталина и теми событиями, которые эксплуатирует в своём докладе Хрущёв, не прослеживается. Что же касается не общетеоретического обвинения в культе, а тех конкретных аргументов, которыми Хрущёв пытался доказать несуществующее сталинское самолюбование, то эти аргументы (Ферр собрал их в 8-й главе своей книги) настолько беспомощны или лживы, что остаётся только удивлённо развести руками.
Поэтому, говоря о теме культа, будет, пожалуй, интереснее не опровергать здесь хрущёвские утверждения в сотый раз, а поместить её в общий контекст десталинизации. По свидетельству Поспелова, о культе впервые заговорил Маленков ещё на заседании Президиума ЦК 10 марта 1953 года, причём тему он поднял именно в таком истолковании – что, вопреки марксизму, царил культ личности и поэтому имели место крупные ненормальности. Правда, речь тогда ещё не шла о развенчании самого Сталина – напротив, говорилось как раз о том, что сам Сталин был против собственного культа – но, тем не менее, начало было положено. В дальнейшем тема культа в послесталинском руководстве (а с лета 1953 года – и в советской печати тоже) крутилась постоянно, хотя и без жёсткой связи только и исключительно со Сталиным. Вот именно поэтому Хрущёв и использовал данное обвинение в своём докладе как ведущее и господствующее. Больше того, в самом начале доклада он так прямо и сказал – что культ мы стали критиковать сразу же со смертью Сталина.
Важно отметить ещё один аспект темы культа – Хрущёв, опять-таки следуя линии трёх предыдущих лет, подробно аргументировал, почему культ личности подменяет собой коллективизм и партийность, почему он чужд марксизму-ленинизму и, соответственно, почему Сталин – плохой, негодный марксист-ленинец. Разумеется, это не помешало Хрущёву в период своего руководства организовать свой собственный культ, а также заметно усилить и без того развитый при Сталине культ Ленина (говоря на эту тему, Хрущёв договорился до утверждения, будто Сталин роль Ленина для партии и революции постоянно принижал, выпячивая вместо него на первый план собственную персону). И, конечно, важно помнить, что в годы сталинского руководства Хрущёв, напротив, очень активно раздувал культ Сталина, ряд примеров чему Ферр поместил в приложениях к своей книге.
Второе обвинение из первой (теоретической) группы отсылало слушателей к нескольким документам из того пакета, который с подачи Троцкого обрёл когда-то название «завещания Ленина», а особенно к предполагаемой троцкистской фальшивке – якобы предложению Ленина убрать Сталина с поста генсека за его грубость. По части теории это имеет значение потому, что Хрущёв снова отсекает здесь Сталина от Ленина, причём не только в человеческой плоскости, но и как недостойного последователя ленинизма. Кроме того, Хрущёв напрямую выводит репрессии против партийцев именно из заявленной в фальшивке «грубости» Сталина – мол, Ленин был прозорлив и понимал, к каким ужасам может привести недостаток чуткости к людям у Сталина-генсека. Любопытно отметить, что подобное утверждение о причине репрессий даже более неадекватно, чем либеральные россказни о Сталине – «маньяке и параноике»: некий маньяк действительно мог бы устроить массовые расстрелы, на то он маньяк, но вот чтобы это делал нечуткий грубиян по причине своей грубой нечуткости?
Оба теоретических обвинения со всей очевидностью были направлены на дискредитацию Сталина именно в глазах идейных коммунистов, для которых важны были и марксистская правильность, и верность Ленину.
Было ещё третье обвинение скорее теоретического плана, но Ферр его пропустил. Хрущёв утверждал, что Сталин руководил неправильными методами голого администрирования, никогда никуда не ездил, не изучал обстановку на местах, поощрял очковтирательство и лакировку действительности – поэтому хозяйствовал неправильно, развёл бюрократию в хозорганах, а бюрократ особенно плох тем, что не умеет говорить без бумажки и боится нового. И вот всё это мы сейчас ускоренно исправляем, скоро со всеми безобразиями разделаемся, и тогда-то хозяйство у нас попрёт как на дрожжах. Понятно, что Хрущёв, как поверхностный демагог и любитель всюду искать единственное чудо-оружие, которое одно решит все проблемы, со своими-то руководящими методами блистательно провалился – и, стало быть, де-факто соврал и в этом месте доклада тоже. Кроме того, уж кто-кто, а Сталин-то изучал любую проблему со всех сторон и стремился постоянно углублять свою компетентность во всех областях знания – и потому обвинение в «голом администрировании» является прямой ложью. Говоря о поощрении очковтирательства и лакировки, Никита Сергеевич и вовсе говорит скорее сам о себе.
Но я хочу особо подчеркнуть здесь то обстоятельство, что проблему методов руководства хозяйством следует считать именно относящейся к марксистской теории, потому что мало совершить революцию и отойти в сторонку – партии потом ещё социализм и коммунизм строить. И не зря в настоящее время в левой среде наблюдается так много споров о роли партии в управлении социалистическим государством.
Деспотизм Сталина в партии. Ферр в своём исследовании разделил многочисленные обвинения этой группы на три главы, но, в общем-то, тематически они плавно перетекают одно в другое – начинается с якобы попранного принципа коллегиального руководства, продолжается сталинской антипартийностью, а заканчивается массовыми расстрелами высокопоставленных партийных руководителей и просто «тысяч честных коммунистов». Я дополнительно отмечу, что Хрущёв именно что пытался строить в докладе последовательную сюжетную линию – Сталин-де развёл культ личности и был злобный грубиян, выведенный Лениным перед смертью на чистую воду, и вот из-за персональных особенностей Сталина на партию обрушилась такая катастрофа.
Часть обвинений этой группы должна была быть очевидно лживой для всех тех присутствующих, кто когда-либо работал со Сталиным. Это, например, уже упомянутое заявление об отвержении Сталиным принципа коллегиального руководства или утверждение, будто Сталин морально и физически уничтожал тех, кто когда-либо в чём-либо был с ним не согласен. Самое забавное, что пункт об истреблении несогласных отверг в своих по-прежнему очень ругательных и антисталинских мемуарах сам Хрущёв, сказавший там то же самое, что и десятки других руководителей – что Сталин мог принять чужую точку зрения, если доказать ему, что она правильная.
Но значительно интереснее не такие абсурдные заявления, хоть они и яркие, а декларация Хрущёва, будто вся политическая оппозиция в Советском Союзе была окончательно разбита уже в начале тридцатых годов, а дальнейшие репрессии происходили исключительно по причине сталинского «деспотизма». Интересна эта декларация потому, что в рисуемую Хрущёвым картинку вполне укладывалось бы и более сочетающееся с реальностью заявление: нечто вроде того, что Сталин по причине своей грубости и нетерпимости чересчур увлёкся борьбой с оппозициями и их заговорами, в результате чего пострадало множество честных партийцев. В случае избрания Хрущёвым такой линии всё равно удовлетворялось бы желание партийных кругов провести реабилитации и впредь оградить себя от контроля со стороны спецслужб, но в то же время не подрывалась бы легитимность генеральной линии советской идеологии.
Однако Хрущёв так не поступил, вместо того предпочтя резко преуменьшить опасность, исходившую от оппозиции, организованность и дееспособность последней. Больше того, он счёл необходимым намекнуть на причастность Сталина к убийству Кирова и тем самым, транзитом через дискредитацию связанных с этим убийством более ранних процессов, полностью подорвать доверие и к открытым «московским процессам» 1936-1938 годов, на которых были осуждены (в основном к расстрелу) самые видные деятели старых оппозиций. В довесок к этому Хрущёв решил также высмеять сталинское положение об обострении классовой борьбы по мере развития социализма – ведь положение это по смыслу сводилось к тезису о постепенной радикализации оппозиции, понимающей, что возможностей вернуть прошлое у неё остаётся всё меньше и меньше. Полагаю, всё изложенное вполне можно считать косвенным аргументом в пользу принадлежности Хрущёва к одной из антисталинских оппозиций – если не к троцкистам (наиболее распространённый слух), то, допустим, к бухаринцам. Впрочем, с ещё бо́льшим успехом Хрущёв мог объединять в своём эклектичном мировоззрении взгляды самых разных оппозиционеров и присоединяться к ним в зависимости от сиюминутных обстоятельств.
А ещё одна часть этой группы обвинений посвящена якобы неверному и неправомерному расстрелу ряда руководящих партийных деятелей, избранных в состав ЦК на XVII съезде, в 1934 году. Поскольку архивы по тем делам всегда были закрыты для широкой публики и закрыты они де-факто до сих пор, то и участники XX съезда, и Ферр в 2006 году, и мы сегодня мало что можем сказать как о конкретных делах, так и об общей – очень сложной – картине эксцесса 1937-38 годов. Однако понятно, что заявления Хрущёва о заведомой невиновности ряда названных им лиц (например, руководителей УССР Косиора, Постышева и Чубаря) не основаны ни на чём, кроме его личного авторитета партийного лидера. Не может же первый секретарь ЦК КПСС просто так взять и соврать, что наша реабилитационная комиссия серьёзно и непредвзято изучает каждое дело, а вовсе не занимается огульными реабилитациями из чисто политических соображений, не глядя на реальные факты? Увы, оказывается, может…
Но самое важное в этой части обвинений оказалось связано не с невинно, по версии Хрущёва, репрессированными партийными руководителями, а с Ежовым, который эти репрессии и осуществлял. В частности, Хрущёв голословно заявил, что без санкции и даже без указаний Сталина Ежов не мог бы делать ничего подобного. Фактически слова Хрущёва означали, будто Сталин сам руководил всем репрессивным процессом; по Хрущёву – в отношении крупных партийцев, но потом-то укоренилось представление, что словно бы Сталин управлял вообще всеми расстрелами эпохи. Между тем сегодня из документов понятно, что Сталин лишь отслеживал и оценивал поставляемую НКВД информацию и знал не больше, чем сообщало в Политбюро руководство НКВД. А сверх того, кое-что известно и о самостоятельном заговоре Ежова: так, согласно обнаруженной историком Дугиным (не путать с наиболее известным ныне Дугиным – крайне правым философом) информации, Ежов создавал среди руководства партии представление, будто масштабы репрессий в стране в несколько раз ниже истинных.
Тут напрашивается вывод, что, перекладывая всю ответственность за репрессии персонально на Сталина, Хрущёв, помимо очередной атаки на мёртвого вождя, пытался таким способом ещё и сложить ответственность с ряда наиболее активных региональных первых секретарей, которые требовали увеличения лимитов на репрессии, а затем сами оказались жертвами собственных требований, подобно секретарю Западно-Сибирского крайкома Эйхе, выдвинутого Хрущёвым среди «невинно пострадавших» на первый план. И уж конечно, Никита Сергеевич в особенности стремился сбросить ответственность с себя самого – как первого секретаря сперва Московского горкома (до февраля 1938 года), а затем Коммунистической партии Украины, чрезвычайно активно добивавшегося увеличения лимитов на репрессии и осуществлявшего их в роли члена «тройки» во вверенных ему регионах в 1937-38 годах.
Вся эта группа обвинений, естественно, была прежде всего направлена на возбуждение негодования против Сталина в партийной среде.
Сталин и война. Эта часть доклада оказалась, пожалуй, наиболее бредовой, а для такого и без того насквозь лживого доклада это достижение что-нибудь да значит. Причём стоит заметить, что Ферр, собравший «военные» обвинения в 5-й главе своей книги, обнаружил и зафиксировал как эпизоды лжи далеко не все из них. Именно из этой части хрущёвского доклада доверчивый слушатель мог узнать, что:
- довоенная пропаганда о предпочтительности войны на чужой территории носила хвастливый характер (видимо, надо было рассказывать Горькую Правду, да ещё и о неведомом будущем, заранее настраивая советских граждан, что Красная Армия с тяжелейшими потерями будет отброшена до Москвы и Сталинграда);
- для подготовки к войне было сделано далеко не всё, что можно было сделать, хотя промышленность (напоминаю, едва-едва построенная в основах) легко могла обеспечить армию всем необходимым;
- в армии было мало не то что танков, самолётов и артиллерии, но даже винтовок (кстати, это безумное утверждение не мешает Хрущёву уже через несколько абзацев сообщить об огромных потерях техники в приграничных сражениях);
- Сталин практически полностью истребил перед войной командные кадры, начиная прямо от командиров рот (ну хоть не взводов; ещё интересно, что это обвинение не ограничивается 1937-38 годами, но протягивается до 1941 года, о причинах чего я скажу далее);
- Сталин проигнорировал все предупреждения и прохлопал начало войны, а после её начала запрещал вести ответные действия;
- с началом войны Сталин впал в длительную прострацию;
- Сталин был никуда не годным полководцем, в том числе потому, что не ездил на фронт;
- Сталин виновен в сокрушительном провале Харьковской операции в 1942 году, хотя лично Хрущёв старался спасти ситуацию и предотвратить катастрофу – но Сталин пропустил мимо ушей его спасительные настояния;
- Сталин всегда настаивал на применении тактики «непрерывных лобовых атак» (зачем, неведомо – ну и, видимо, Сталин имел время и желание спускаться на тактический уровень и принуждать «брать село за селом» командиров каждой из сотен дивизий, а то и полков);
- Сталин из ревности к чужим военным заслугам устроил погром полководцам Победы, особенно Жукову, и даже придумывал про Жукова глупые небылицы – вот, в частности, будто бы тот перед наступлением нюхал землю и «определял» по этому признаку, удачна будет операция или нет (тоже характерное место – Хрущёв обвиняет Сталина именно в том, что соответствует как раз хрущёвскому характеру и чем сам Хрущёв занимался постоянно);
- и самое знаменитое место доклада – Сталин планировал военные операции по глобусу.
Как и в случае с темой «антипартийности» Сталина, я ограничусь уже сделанными ироническими комментариями в скобках и не буду всерьёз анализировать по пунктам весь этот тяжёлый болезненный бред, поскольку он и без меня давно разобран по косточкам. Вместо того я остановлюсь лишь на моментах, самых любопытных в более глобальном контексте.
Сначала частность о том самом глобусе. Сегодня известны подготовленные Хрущёвым дополнения и исправления того доклада, который был подготовлен комиссией Поспелова. Так вот там байка рассказана в несколько более мягкой форме – в ней фигурирует карта мира, которую Сталин носил за голенищем и доставал при необходимости, а глобус присутствует только как метафора – мол, Сталин занимался планированием «чуть ли не по глобусу». Трансформация этой байки в уже произнесённом докладе весьма ярко характеризует творческий метод Хрущёва – врать что угодно, если вдохновение нашло, сочинять какие-то отлично заходящие обывателю истории буквально на лету. И наоборот, какие-то письменные сочинения Хрущёв при выступлении мог и придержать: так, дополняя поспеловский доклад историей о Харьковской катастрофе, Никита Сергеевич сначала придумал, что Сталин всё время пьянствовал, в данном случае тоже был занят выпивкой, вот и не удосужился выслушать командование Юго-Западного фронта, которое-де умоляло Сталина прекратить наступление. Не знаю уж, почему Хрущёв при выступлении на съезде и эту придумку не пустил в ход, но, наверное, какие-то соображения на сей счёт у него имелись.
История про Харьковскую катастрофу – единственный пример в военной части доклада, когда Хрущёв рискнул обвинить Сталина в провале какой-то конкретной операции, а не просто в том, что тот никудышный полководец вообще. Совершенно очевидно, что, как и в случае с репрессиями, здесь Хрущёв пытался спрятать собственную вину, свалив её на Сталина. Ведь во время той операции Хрущёв был членом Военного Совета Юго-Западного фронта, то есть входил в состав высшего фронтового командования, наряду с командующим Тимошенко и начальником штаба Баграмяном. Тот же командный состав был и у вышестоящей инстанции – Юго-Западного направления. И именно этот слаженный трудовой коллектив в мае 1942 года в течение двух дней настаивал перед Сталиным на необходимости продолжать наступление в ситуации, когда немцы ударили под основание наступавшей в обход Харькова с юга советской группировки. Это настояние, к которому, увы, прислушался колебавшийся Сталин, собственно, и стало последним решающим фактором, приведшим к катастрофе, очень дорого обошедшейся нам в масштабах всей ВОВ.
В подробностях разбирать то многогранное событие в рамках данного доклада я не могу, и потому оно послужит нам ещё только для того, чтобы подсветить весьма важное обстоятельство, которое часто упускается из виду. Ряд высших военачальников (хотя, конечно, не все, но уделять внимание раскладам в военном ведомстве нам сейчас некогда) тоже был заинтересован в дискредитации Сталина, чтобы надолго закрыть вопросы относительно виновников страшных событий первого периода войны – а заодно и вопросы касаемо неоднозначных эпизодов последних месяцев и дней периода предвоенной подготовки. Например, вышеупомянутые Тимошенко и уж в особенности Баграмян были весьма обижены на Сталина как из-за Харькова, так и из-за других сугубо их собственных ошибок и неудач, и потому Хрущёв своими баснями лил воду и на их мельницу тоже.
Кроме того, у военных имелся зуб на Сталина ещё и по причине репрессий (предвоенных, военных, послевоенных) против ряда заслуженных представителей генеральско-маршальской корпорации. Вот я сказал выше, что Хрущёв зачем-то протянул период репрессий против военных до 1941 года (хотя массовые репрессии в военной среде, как и в других средах, закончились в 1938 году) – так ведь он этим способом не только банально нагнетал атмосферу, но и намекал на неправомерность: дела генерала Павлова, ответственного за катастрофу Западного фронта в самом начале войны; начатого в мае 1941 года дела авиаторов, флагманом которого был скороспелый 30-летний генерал-лейтенант Рычагов, занимавшийся сокрытием высокой аварийности во вверенном ему воздушном хозяйстве и натворивший ещё много чего; совсем таинственного дела первых дней войны, не имеющего даже собственного ходового названия, по которому арестовывались будущий маршал Мерецков и ещё ряд военачальников, а также лучший друг Берии, нарком вооружений Ванников. Впрочем, это всё, кажется, смежные дела, но об их сути мы и сегодня знаем чрезвычайно мало, а странных событий вокруг них хватало. И вот эти-то, а также более поздние генеральские дела (довольно многочисленные, но крайне малоизвестные сегодня) были для военачальников 1956 года вполне актуальны чисто практически – например, тот же Мерецков оставался на тот момент действующей высокопоставленной фигурой армии и партии.
Поэтому процесс огульных реабилитаций вполне обоснованно пострадавшего генералитета, начавшийся в марте 1953 года с того самого упомянутого мною ранее артиллерийского дела, непрерывно шёл до XX съезда в течение трёх лет, всё более набирая обороты. Кто же был главным лоббистом процесса? Как наиболее влиятельного представителя диссидентствующей, антисталинской части генеральской корпорации мы должны рассматривать маршала Жукова (который, к слову вернулся из «опальной» роли командующего Уральским военным округом в высшие среды, на должность 1-го замминистра обороны СССР, непосредственно 5 марта 1953 года!). Жуков-то совершенно неспроста раз за разом поддерживал Хрущёва, пока тот в 1958 году от греха подальше не избавился от столь сильной и непредсказуемой фигуры. И ведь Георгий Константинович помогал Хрущёву, несмотря даже на то, что последний по состоянию на 1956 год уже запустил первую волну своей погромной реформы армии. Жукова, наделавшего за время нахождения на высших постах достаточно неблаговидных дел, напринимавшего весьма сомнительных решений, накопившего достаточно глупых обид на Сталина, политика Хрущёва в армии не смущала, ему важнее было другое. Так, после XX съезда намечалось провести пленум ЦК, специально посвящённый развитию антисталинской кампании, и Жуков готовился выступить там с докладом, который представлял собой, по сути, развитие хрущёвского доклада, но должен был быть посвящён чисто военным вопросам. Он опубликован, поинтересуйтесь, это весьма занимательное фантастическое чтиво. Но тот пленум не состоялся, потому что тогда антисталинскую кампанию всё же решено было пока что не форсировать (вторая её волна была запущена лишь в 1961 году) – и непроизнесённый доклад Жукова тоже остался пылиться в архивах.
Итак, зафиксируем – если предыдущие части доклада Хрущёва ориентировались на партийное руководство и партийные массы, то эта служила способом закрепить за собой поддержку генералитета. И, конечно, делался замах на дискредитацию Сталина в глазах всего народа вообще – если предыдущие темы всё-таки больше касались партийных и идеологических вопросов, то вот «военный» пакет обвинений должен был затронуть души без исключения всех, по кому так или иначе прошлась Великая Отечественная война. Если мы вновь посмотрим на тот список обвинений по части войны, который Хрущёв выдвинул против мёртвого Сталина, то легко опознаем в нём именно тот нарратив, который, несмотря на свою бредовость, находился в постоянной идеологической эксплуатации (особенно в сфере искусства) даже в позднесоветские времена, ещё до воцарения либерального господства. В результате хорошо нам всем знакомый шизонарратив оказался вбит народу буквально в подкорку, что и стало одной из причин столь лёгкого совершения в перестройку антикоммунистического идеологического переворота.
Пакет об «антиленинской национальной политике». Под громко заявленный лейтмотив о якобы попрании Сталиным норм ленинской национальной политики Хрущёв предъявил повергаемому мёртвому вождю целых набор обвинений по довольно-таки разнородным вроде бы эпизодам, приплетя сюда даже якобы фальсифицированное ленинградское дело. (При этом, правда, Хрущёв ни словечком не пояснил, почему оно у него появилось именно в этом разделе; но это могла быть проговорка по Фрейду, потому что фигурантов ленинградского дела связывали в том числе с русским национализмом). Как бы то ни было, Хрущёв в этой части доклада назвал ещё депортации народов (не включив при этом в перечисление немцев Поволжья, зато упомянув, внезапно, украинцев, которых Сталин-де не депортировал только потому, что их было слишком много), затем мингрельское дело, дело врачей (если кто не понимает, при чём тут национализм – это дело рассматривалось как антисемитское) и отношения с Югославией (которые якобы испортил лично Сталин и только по собственному произволу). Что именно Сталин по всем этим пунктам сделал неправильно, Хрущёв, в общем-то, не объяснил никак – вся аргументация в защиту тезиса о фальсифицированности либо неправильности перечисленных дел в докладе сводится к выкрикам вида «чушь, бред, клевета!», а также к фирменным хрущёвским байкам.
Рассказывать о каждом из этих эпизодов подробно я в рамках своего доклада не могу, хотя это было бы весьма интересно, потому что, в отличие от разобранных по косточкам военных обвинений, в «национальном» пакете каждое упомянутое дело остаётся в современном коммунистическом дискурсе окутанным неизвестностью. Ну, кроме депортаций – с теми давно разделался тот же Игорь Пыхалов. Однако обращаю ваше внимание, что тут интересна подборка дел сама по себе, потому что и мингрельское дело, и дело врачей, и югославская тема тесно связаны с Берией. Относительно мингрельского дела считается, что Сталин затеял его, чтобы докопаться до бериевских безобразий в Грузии, и часть фигурантов этого дела действительно входила в число ближайших бериевских кадров. Следствие по делу врачей, очевидно, тоже выводило на некий заговор Берии. Вообще, мне тот заговор на данный момент представляется центром сложного переплетения сразу нескольких тем, но в данном случае можно ограничиться утверждением, что Берия предположительно покрывал, а то и направлял вредительскую деятельность врачей, лечивших высшее партийное руководство, а самым ярким проявлением той деятельности стала смерть Жданова в 1948 году из-за заведомо неправильного лечения. Югославская тема не менее сложна, но самый общий смысл тут заключается в том, что Берия всегда поддерживал тесные связи с Тито и компанией, а после разрыва Белграда и Москвы стал поддерживать их тайно, и это тоже был важный элемент заговора против Сталина в СССР и сталинского курса в соцлагере. Наконец, ленинградское дело стоит от этого комплекса несколько в стороне, поскольку вроде бы как неформально считается, что при его возникновении раскручивал его не только Маленков, но и Берия; но в то же время Берия 25 июня 1953 года, за день до своего ареста, успел объявить фальсифицированным и это дело тоже.
То есть что мы имеем в хрущёвском докладе. Берия расстрелян как главный враг и ужасный негодяй больше двух лет назад, но вот те дела, которые он после смерти Сталина немедленно прекратил как якобы фальсифицированные (мингрельское и врачей; ленинградское же он прекратить не успел, успев лишь объявить его липовым), по-прежнему рисуются Хрущёвым в виде сталинского произвола – точно так же, как весной 1953 года стал рисовать их и Берия. Более того, часть арестованных по мингрельскому делу на самом-то деле была затем вновь арестована и расстреляна уже по делу самого Берии и смежному с ним «грузинскому делу». То же самое касается Югославии – Берия в рамках своих весенних реформ продавливал в советском руководстве курс на нормализацию испорченных нехорошим Сталиным отношений с Тито, а тайно доискивался гораздо большего сближения с Белградом, и по ходу дела Берию обвиняли в том числе и в его югославских затеях. Но, как видим, безотносительно всего этого курс на сближение послесталинского руководства с Тито продолжился и без Берии, а Хрущёв в своём докладе по-прежнему яростно обвиняет в конфликте с Югославией именно Сталина.
Почему Хрущёв так поступает – а на поверхностный взгляд он действует весьма нелогично, вслед за Берией обвиняя Сталина в фальсификации тех дел, что были направлены в том числе самим же Хрущёвым против разгромленного Берии, и эту нелогичность отмечает Ферр – так вот, почему Хрущёв так поступает, я скажу чуть позже. Пока же зафиксируем, что в этой части доклада Хрущёв стремится перетянуть на свою сторону тех людей, что считали себя обиженными на почве межнациональных проблем и конфликтов, а также вновь отсекает Сталина от Ленина как плохого, неверного ленинца.
События в Политбюро перед смертью Сталина. У Ферра соответствующие обвинения собраны в 9-й главе, названной «Сталин: последние годы у власти». Но на самом-то деле речь почти в каждом случае идёт именно об отношении Сталина к своей «старой гвардии» в последние даже не годы, а месяцы жизни. Единственное исключение – обвинение в том, что Сталин собирался несусветно высоко поднять сельхозналог; точной цифры мы на самом деле не знаем, что бы там Хрущёв ни сочинял, а упоминаю я об этом обвинении только для того, чтобы записать Хрущёву также и мимолётную попытку привлечь на свою сторону крестьянство и вообще сторонников маленковского курса на послабления деревне – даром что курс этот годом ранее уже был свёрнут вместе со снятием Маленкова с поста председателя правительства.
А вот что касается Политбюро, то Хрущёв предъявил следующее:
- Сталин после войны «дезорганизовал» работу Политбюро путём создания внутри него рабочих групп по конкретным вопросам;
- Сталин затравил Ворошилова и объявил его английским шпионом;
- Сталин самочинно отстранил от работы в Политбюро Андреева;
- на пленуме ЦК после XIX съезда в октябре 1952 года Сталин ни за что ни про что разругал Молотова и Микояна и, наверное, собирался их репрессировать;
- на XIX съезде Политбюро ЦК было преобразовано в более широкий Президиум ЦК и туда была введена масса новых лиц, чтобы они восхваляли Сталина.
Глупости относительно Ворошилова и утратившего по состоянию здоровья возможность работать Андреева обсуждать по существу нет смысла, но появились они явно для того, чтобы Хрущёв мог путём увеличения числа обвинений более убедительно обосновать свою концепцию о преследованиях Сталиным «старой гвардии», которая-де всё знала о мерзких сталинских делах и одна только могла разоблачить его. Защита Молотова и Микояна (которых Сталин, насколько можно понять из существующих источников, отругал на пленуме вполне по делу, хотя точной стенограммы у нас и нет) – это понятный ход Хрущёва, чтобы удержать их на своей стороне. Микоян-то, впрочем, будучи правым бухаринцем, в любом случае стоял бы на стороне Хрущёва; а вот Молотов колебался и в любой момент мог решить, что, каких бы претензий к Сталину он ни накопил, но хватит терпеть хрущёвское свинство. Некорректный выпад в адрес избранных членов вновь образованного в 1952 году Президиума ЦК, значительная часть которых присутствовала здесь же, на XX съезде, можно рассматривать как принесённую Хрущёвым жертву ради укрепления поддержки «старой гвардии», которая с его точки зрения была намного важнее.
Но это, так сказать, интрига для текущих политических нужд, довольно очевидная. А вот из первого и последнего перечисленных обвинений можно извлечь и более интересные смыслы. Недовольство рабочими группами внутри Политбюро (которые создавались всегда, а не только после войны, и которые улучшают работу, а не ухудшают) вполне может отражать хрущёвское недовольство невозможностью контролировать все принимаемые в Политбюро решения или хотя бы просто быть в курсе всех событий. А зачем ему надо было быть в курсе всего, уместно спросить? Недовольство же созданием Президиума совершенно явно свидетельствует, что «старая гвардия» и лично Хрущёв боялись утратить возможность стать наследниками Сталина и, значит, постепенно потерять реальную власть. Ведь в наше время постоянно говорят, что Сталин-де был непредусмотрителен, преемника не оставил, как же это он так. А ларчик открывается совсем просто – за послевоенный период Сталин просто убедился, что никто из «старой гвардии» на эту роль не тянет (особенно после смерти Жданова), что идейная ориентация многих «гвардейцев» сомнительна, что они вообще чем дальше, тем больше занимаются всякими нехорошими интригами и чёрт знает до чего могут доиграться. Отсюда и кадровая перетряска на XIX съезде – её очень логично истолковать как набор в высшее руководство партии новых лиц, которые должны были показать себя лучше «старой гвардии». И вот Хрущёва даже три года спустя – когда, казалось бы, он уже безоговорочный победитель! – настолько сверлила и жгла мысль о том, что в глазах Сталина Хрущёв и его коллеги по «старой гвардии» оказались некомпетентны и недостойны, что он рискнул вставить её в свой доклад, хоть и в замаскированном виде. К тому же это позволяло ослабить потенциальную конкуренцию со стороны более молодого поколения руководителей.
Ну и добавлю, что тот факт, что Сталин умер всего через полгода после своего решения преобразовать Политбюро в Президиум и набрать туда свежие кадры, лично я совпадением никак не считаю. Особенно если мы учтём, что, по некоторым свидетельствам, на момент выхода Сталина из строя со дня на день должна была состояться передача поста главы правительства от Сталина к Пономаренко, представителю той самой волны новых лиц в Президиуме ЦК (и, кстати, человеку, к которому Хрущёв давно питал острую неприязнь).
Однако пока что остановимся и резюмируем и эту часть доклада Хрущёва. Наш десталинизатор продолжает вербовать себе сторонников и с её помощью тоже: в данном случае небольшая приманка подвешена для колхозников, а большая, вкусная и ароматная – для «старой гвардии» из сталинского Политбюро.
Обвинения в адрес Берии. Сначала надо заметить, что Хрущёв, даром что он вроде бы сказал и про Ежова как главного сталинского подручного по части репрессий, на протяжении всего доклада упорно создавал у слушателей впечатление, будто и Берия вместе со своей неоднократно поминаемой «бандой» несёт главную ответственность за организацию массового репрессивного беззакония. Тут есть ещё такая тонкость, что это для нас сегодня в смысле репрессий очевиден совершенно особый статус отрезка 1937-38 годов, совершенно выламывающегося из общей картины репрессивной политики советского государства – а тогда-то многие люди даже в партии про какие-то системные массовые репрессии услыхали впервые и тем более понятия не имели об их структуре. И Хрущёв в своём докладе именно про 1937-38, уж конечно, пояснять почти ничего не стал – наоборот, у него период с 1934 по 1953 изображён как ужас примерно одинакового накала и лишь мимоходом сказано, что в конце 1936 года репрессии усилились, а в 1939 – стали ослабевать. Здесь и лежат истоки последующего перекрытия в массовом сознании фигуры Ежова фигурой Берии как организатора репрессий.
Что касается конкретики, то Берия, как я уже сказал, обвинялся Хрущёвым в изобретении ленинградского дела. Однако для дальнейших иллюстраций преступной сущности Берии Хрущёв предпочёл избрать только довоенные эпизоды, что наводит меня на некоторые подозрения. Об этом чуть позже, а сейчас посмотрим, что именно предъявляет Хрущёв. Первый эпизод – это, разумеется, служба Берии в период Гражданской войны в контрразведке азербайджанских националистов (мусаватистов), на которую он пошёл, ибо уже тогда был агентом иностранных разведок! Это, конечно же, чушь, потому что Берия работал там по заданию большевистской партии и не скрывал этого вообще никогда. Дополню ещё, что по ходу расследования дела Берии в 1953 году следствие с достойным лучшего применения упорством пыталось копать именно этот эпизод, зря угробило тьму времени и сил, ничего другого, кроме сказанного, не раскопало – но расстреляли Берию всё равно в том числе и за мусаватистскую историю.
Другие эпизоды несколько интереснее. Хрущёв обвинил Берию в том, что тот в 1937-38 годах, действуя из личной неприязни, способствовал обвинению, аресту и расстрелу одного из деятелей грузинской компартии, Картвелишвили; а ещё Берия по тем же мотивам преследовал родственников Орджоникидзе. На самом деле Хрущёв занимает тут проигрышную позицию, поскольку формально Берия с декабря 1931 и до ноября 1938 года к НКВД касательства не имел, возглавляя грузинскую компартию (а также, до упразднения в апреле 1937 года, ещё и Заккрайком ВКП(б)). Фактически-то Берия сохранял самый прочный контроль над республиканскими ОГПУ и затем НКВД и в этот период тоже; да даже и без этого он бы нёс как региональный партийный руководитель всю полноту ответственности за массовые репрессии в Грузии; но Хрущёв ведь совсем не об этом говорит, его волнуют только репрессии против крупных партийцев. А в этом смысле неизвестна ни степень причастности Берии к делу Картвелишвили (которое к тому же, как водится, не почитаешь), ни полная картина его взаимоотношений с Орджоникидзе и родственниками последнего (к тому же известно, что брат Орджоникидзе Папулия, помянутый Хрущёвым как невинная жертва Берии, многие годы был резким и не особенно скрывавшимся антисоветчиком). Ещё один эпизод из того же ряда – личный инструктаж следователю Родосу пытать Косиора и Чубаря, но, как я уже сказал, мы тут ничего проверить не можем.
И последний эпизод – обвинение Берии в том, что в 1939-41 тот умучил старого большевика Кедрова, а также ещё двух лиц по тому же или, возможно, смежному делу. Вот здесь Хрущёв ухитрился попасть в цель, а Ферр совершенно напрасно слепо доверяет нашим поклонникам Лаврентия Павловича типа Мухина и Прудниковой, у которых Кедров почему-то вызывает буквально пароксизмы ярости – и, соответственно, Ферр вслед за ними тоже относится к этой истории пренебрежительно. В чём тут дело? У Хрущёва-то в докладе Кедров мелькнул и пропал, а история эта на самом деле очень длинная, сложная и не полностью известная. Так что я её пересказывать здесь не буду, но главная суть заключена в том, что 9 июля 1941 года Военная коллегия Верховного суда Кедрова оправдала – заметьте себе этот факт. А Берия, пользуясь военной неразберихой и тотальным доминированием НКВД над другими органами в раннесоветской системе правосудия, Кедрова попросту не стал выпускать, а в октябре засунул в так называемый «список 25» и отдал по своему ведомству приказ о расстреле фигурантов списка, причём в приказе говорилось, будто приговор в их отношении был, тогда как в реальности его не было. Кроме Кедрова, в том списке числились обвиняемые по упомянутым мною ранее делам военных начала ВОВ (то есть по делу авиаторов и по таинственному делу без общепринятого названия), а также по довоенному делу Полины Жемчужиной (сама она тогда обвиняемой не стала, а вот некоторые её друзья – да) и ещё несколько человек. Ключевой вопрос – зачем Берии понадобилось личным произволом расстреливать фигурантов того списка – ответа пока не имеет.
Резюмируем сказанное о Берии. Уделить ему в докладе определённое место Хрущёв, надо полагать, решил по следующим довольно очевидным причинам. Во-первых, прогремевшее по стране в 1953 году дело Берии уже сделало его чернейшим всесоюзным пугалом, и было бы странно обойтись без него в докладе об ужасах сталинизьмы. Во-вторых, валить все придуманные Хрущёвым безобразия на одного лишь Сталина было бы как-то уж совсем антимарксистски и неубедительно – так что для придания докладу хоть какой-то видимости исторической объективности требовалось, чтобы в стране всё решал не один человек, а хотя бы несколько, ибо нескольким проще сойти за объективную историческую тенденцию.
И последнее. Хрущёв, ещё раз повторю, обвинил Берию преимущественно в довоенных делах – и мне представляется, что это тоже был способ самозащиты. Ведь если начать копать послевоенную деятельность Берии, то можно неожиданно выйти на самого Никиту Сергеевича. Каким образом? А давайте подводить по хрущёвскому докладу окончательные итоги, и тогда я отвечу на этот вопрос.
Выводы. Изученный нами сегодня доклад Хрущёва «О культе личности и его последствиях» не взялся из ниоткуда, а являлся, во-первых, очередным этапом шедших уже три года процессов десталинизации и правого поворота в СССР, а во-вторых, орудием политической борьбы одной из сторон, что участвовали в данном процессе. Если взглянуть на доклад в рамках логики этой борьбы, то мы увидим, что Хрущёв умело привлекает на свою сторону:
- партийные элиты, которые представлены Хрущёвым как наиболее пострадавшая от Сталина группа граждан, которые извлекают из происходящего процесса реабилитации свои выгоды и которым де-факто обещано снижение степени ответственности за их служебные неудачи – если они, конечно, перестроятся на новый идейный лад;
- военные элиты, которые тоже представлены как очень пострадавшая от Сталина группа граждан, которые опять-таки извлекают свои выгоды из происходящего процесса реабилитации и которым, сверх того, отпущены все многочисленные связанные с войной грехи, повешенные персонально на Сталина;
- «старую гвардию» сталинского Политбюро, которая тоже изображена в роли постоянно страдавшей от произвола Сталина группы граждан и которая остаётся на самой вершине власти, не пуская туда следующее поколение руководителей, лишь благодаря деятельности Хрущёва;
- широкие народные массы, которые должны быть шокированы «разоблачениями» относительно Великой Отечественной войны;
- широкие партийные и идеологизированные массы, которые, сверх того, должны быть поражены «открытием» о «противоположности» Ленина Сталину и вообще «антимарксизме» последнего;
- широкие массы желавших порулить, которым отныне давался карт-бланш на «разоблачение» своих «засидевшихся» начальников как неповоротливых бюрократов и вообще сталинистов;
- широкие массы националистов из числа «обиженных» народов;
- широкие массы колхозников, которые должны были быть напуганы рассказом о налоговых затеях Сталина и восславить Хрущёва за избавление от подобных перспектив;
- широкие массы всевозможных диссидентов и прочих недовольных строем, которым никакой специальной приманки не требовалось и которым было достаточно, что доклад Хрущёва представляет собой чудовищную мину под советское государство и советский строй.
При таких раскладах совсем неудивительно, что открытое (да и скрытое) противодействие докладу оказалось минимальным что среди делегатов съезда, что в партии, что в массах – благо и почва для массового антисталинизма была уже подготовлена той политикой, которую недостойные наследники Сталина вели на протяжении трёх предыдущих лет. Напротив, положения доклада, приобретая самые разные обличья, отлично прижились и среди широких народных масс, и среди коммунистов; даже сегодня, когда хрущёвские байки, казалось бы, давно разоблачены до буквочки, они всё равно тушкой или чучелком всплывают то там то сям.
Слабое противодействие докладу (и оттепельному курсу в целом) объясняется и постепенно возникшей ситуацией идейного доминирования противника. Если недовольным кажется, что всё уже решено, что сторонники Хрущёва окончательно овладели политической властью, а проводимые ими идеи – большинством населения, то и те, кто внутренне противится новому курсу, начнут вести себя пассивно и чего-нибудь выжидать. Тот же Молотов (увы, тоже по некоторым причинам совершивший в послевоенные и первые послесталинские годы ряд ошибок и незаметно и неожиданно для себя оказавшийся в лагере противников Сталина) в беседах с Чуевым именно так оправдывал своё бездействие на съезде – мол, меня уже окружили в партии отчуждением, предпринимать открытые решительные действия было уже поздно, нужно было изменять ситуацию, оставаясь внутри идейно переменившейся вдруг партии. Ещё, кстати, Молотов рассказал, что возмущаться происходящим на съезде к нему подходили Тевосян (наиболее известен как нарком чёрной металлургии) и Юдин (наиболее известен как философ и посол в Китае) – но вот, как видим, открыто бунтовать в партии не попытался никто. Аналогичным образом, не нашлось желающих открыто выступить против хрущёвского доклада ни в армии, ни в спецслужбах, уже прочно взятых под контроль сторонниками Хрущёва.
Но ладно. Сказанное мною в предыдущих абзацах проходит по ведомству политической демагогии и манипуляций, а потому вряд ли содержит в себе что-то такое уж новое и неожиданное. Интереснее ответить на вопрос – а зачем всё-таки десталинизация понадобилась самому Хрущёву? Конечно, в его действиях легко обнаружить банальный безыдейный макиавеллизм, простую логику борьбы за власть плохого человека – но нам-то куда важнее отыскать именно идейные корни его действий. И вот на этом месте очень уместно вспомнить, что ведь ещё в конце тридцатых годов, если даже не раньше, сложилась тройка друзей в лице Хрущёва, Маленкова и Берии – которая после разгрома бухаринцев стала воплощать собой правый уклон в СССР, которая продержалась до 1953 года и которая, очевидно, ещё с момента окончания войны принялась в поте лица трудиться над подготовкой в стране правого поворота. О существовании дружной троицы знали все и всегда, начиная от ветеранов сталинского Политбюро и заканчивая американскими историками; эту дружбу не отрицал и сам Хрущёв, когда заочно громил на июльском пленуме 1953 года своего только что арестованного друга Берию. И только в нашей среде просталинских коммунистов с подачи поклонников Лаврентия Павловича в лице Мухина да Прудниковой об этом вдруг предпочли забыть, принявшись противопоставлять Хрущёва Берии – и в итоге мы сами себя запутали, глядя на послевоенные дела как на нечто загадочное.
Да, конечно, в этих делах действительно всё очень непросто, но если не забывать про тройку друзей и про многочисленных сторонников правого уклона во всех уголках партии, государства и общества, то общий-то сюжет просматривается вполне – и хрущёвский доклад, как мы видели выше, вполне в этот сюжет укладывается. Я полагаю, что наша троица (и правый уклон в её лице) всеми силами старался увеличить внутрипартийное влияние, вербовал себе союзников из числа других деятелей, по разным причинам недовольных Сталиным, стремился, используя благоприятные возможности, нейтрализовывать остальных (как, например, Молотова) – и добился по ходу дела больших успехов в своих интригах. Затем триумвират, орудовавший отнюдь не в пустоте и встречавший противодействие, в том числе и от самого Сталина, оказался на грани поражения, но смерть Сталина всё переменила – и, как я уже сказал, есть достаточно оснований подозревать, что по крайней мере один из трёх друзей (и вы догадываетесь, кому это больше всего подходит) непосредственно приложил руку к смерти вождя. В итоге правый уклон победил, но по ряду причин тройка тут же перессорилась друг с другом – поскольку дружба дружбой, а всё же хочется верховной, а то и единоличной власти, благо и оттенки правизны у наших героев были разные. Маленков – типичный сторонник бухаринского пути развития, наименее идейно вредный из тройки; Берия – национал-либерал силового толка (или, иначе говоря, титоист отечественного разлива); ну а Хрущёв – это бестолковая и авантюрная право-левацкая эклектика. В конце концов верх одержал Хрущёв – будучи не только самым хитрым (интриганство и Берии было более чем свойственно), но также и самым харизматичным – обладателем черты, которой оба его друга были почти полностью лишены. Эта черта сыграла. А чем всё кончилось, вы знаете.
А на сегодня всё. В следующий раз поговорим о более масштабных вещах – о глобальных тенденциях в советском обществе, приведшим к десталинизации, и о глобальных же последствиях, которые вызвал XX съезд. Спасибо за внимание!
Александр ХАЙФИШ