ENG
Эта публикация представляет собой 4-ю, заключительную часть полной версии выступления Александра Хайфиша на Политклубе «Трудовой России» 5 июля 2026 года. В свою очередь, публикуемый доклад о глобальных предпосылках XX съезда КПСС является логическим продолжением весеннего доклада автора о хрущёвской речи на том съезде и некоторых её последствиях.
Ссылки на весенние выступления: 1 – в марте, 2 – в апреле.
Ссылки на предыдущие части июльского выступления: 1-я часть, 2-я часть, 3-я часть.
III. Послевоенные факторы
Третий раздел доклада я выделил потому, что послевоенные факторы контрреволюции ближе всего к интересующей нас точке правого поворота, и поэтому в моменте они повлияли сильнее, чем многие из более ранних факторов – хотя, если брать послевоенные факторы в вакууме, вряд ли они покажутся такими уж значимыми по сравнению со всем тем, что пришлось советскому обществу преодолеть до того.
11. Замкнутый круг разрушения и созидания. Этот фактор напрямую связан с темой усталости, которую я упомянул в самом конце предыдущего раздела. О чём тут идёт речь?
Поскольку острый характер классовой борьбы (параграф 3) никто не отменял, то строить социализм в полигонных и даже просто спокойных условиях нам не позволили, и материальная база в первые тридцать лет после революции постоянно разрушалась многочисленными врагами. Разруху после восьми лет империалистической и гражданской сменил восстановительный рост, который, конечно, не сам по себе происходил, а человеческими трудами. Едва только большевики решились приступить к полноценному строительству социализма, как столкнулись с кулацким саботажем коллективизации и массовым вредительством в промышленности. При этом кулаки смогли даже отчасти подорвать плоды предшествовавшего восстановительного роста и временно вызвали тяжёлый сельскохозяйственный кризис, а с вредителями не удавалось толком справиться до конца тридцатых годов (кстати, эксцесс 1937-38 годов был вызван ещё и стремлением руководства страны покончить наконец с этим явлением в полной мере). Не успели участники первых пятилеток преодолеть всё это героическим трудом и выйти на всесторонний быстрый рост, как грянула война, которая нанесла сокрушительный удар по экономике и в особенности по производству товаров народного потребления. Потребовались новые титанические усилия советских людей, чтобы восстановить страну, превзойти довоенный уровень производства и вновь выйти на стабильный подъём уровня жизни населения.
И вот если показать среднему представителю угнетённых классов образца 1917 года, как он будет жить (если, конечно, выживет) 35 лет спустя, то, с одной стороны, огромный прогресс будет, разумеется, налицо. С другой же, если принять во внимание беспрецедентные в мировой истории усилия, которые этот представитель вложил в строительство нового мира, и сузить взгляд на достигнутое только до чисто материального индивидуального потребления (а обыватель часто так делает, упуская из виду общественные фонды потребления, социальный сектор, особенности социального статуса людей), то этот средний угнетённый из 1917 года мог даже почувствовать разочарование – ему-то обещали Светлое Будущее прямо завтра, а тут… Конечно, тогдашние советские люди были в большинстве своём более сознательны, но усталость-то не могла не накапливаться – ты строишь, а кто-то рушит, ты строишь, а кто-то рушит, и всё это в вечном аврале, сверхнапряжении, при прямой угрозе здоровью и жизни.
В худшем случае человек просто разочаровывался в социализме. В лучшем случае исподволь возникал вопрос – сколько можно напрягаться, а может быть, хватит уже? Вот мы построили социализм, вот мы победили в величайшей войне в человеческой истории, вот мы опять восстановили страну – так мы теперь велики и могучи, ну куда опять-то рваться, может быть, насладимся наконец немного сытостью и спокойствием? Зачем опять преимущественные вложения в тяжёлую промышленность, зачем так много больших затратных инфраструктурных проектов, зачем по-прежнему выжимать все соки из колхозников, зачем по-прежнему сохранять прикрепление к предприятиям и 48-часовую рабочую неделю, зачем держать пятимиллионную армию, зачем тащить на себе Восточную Европу, зачем ссориться со вчерашними союзниками и провоцировать угрозу новой войны? Причём эти настроения были характерны даже для высшего руководства страны и, как показали события после смерти Сталина, характерны для абсолютного его большинства. А ведь руководители лучше других должны были понимать, что это была уже последняя волна сверхнапряжения, причём, по сравнению с предыдущими волнами, куда менее тяжёлая. Достаточно было выдержать в этом режиме две пятилетки пятидесятых годов, после чего советское общество действительно смогло бы перейти в спокойный режим развития, снимая при этом с полей своих трудов такой урожай (в том числе и потребительский) и настолько стабильно, что и не снилось реальной хрущёвской и даже брежневской эпохе. Увы, не дотерпели. Клад Светлого Будущего оказался зарыт слишком глубоко и под слишком каменистыми почвами – и советские люди бросили копать в нужном месте, не дорывшись буквально нескольких последних ударов лопатами.
Искушения сытостью и спокойствием после тяжелейших трудов не выдержали ни народ, ни партия. И, как мы теперь знаем, призрак немедленного достижения благополучия оказался обманкой – поворот вправо, под маленковские и хрущёвские декларации о том, что теперь-то мы будем заботиться прежде всего о простом человеке, а не о державности и чугуне, никакого потребительского изобилия, тем более в кратчайшие сроки, предсказуемо не принёс. Потому что подлинное материальное благополучие граждан может строиться лишь на прочном фундаменте международного влияния, вооружённых сил, крупных проектов и тяжёлой промышленности – а если фундамент не готов, то и верхние этажи под красивенькой черепичной крышей сооружать бессмысленно, и если так всё же попытаться сделать, то конструкция рухнет, погребя под собой незадачливых строителей.
12. Новая советская интеллигенция. Мы все знаем, что техническая, научная и особенно творческая интеллигенция часто бывала настроена антисоветски, а когда бывала, то очень пагубно влияла на общественное сознание. Интеллигенция оказалась одним из наиболее мощных двигателей контрреволюции – и, наверное, это самый банальный трюизм в моём докладе. Однако я и в этом параграфе постараюсь обратить внимание на некоторые отдельные интересные детали данного прискорбного явления.
а) Почему я отнёс этот параграф к послевоенному периоду? Ведь, казалось бы, интеллигентские брожения именно на этом отрезке были наименьшими – на какую-то часть интеллигенции сильнейшее впечатление произвела Победа, и авторитет сталинского руководства в её глазах возрос, а другая часть, продолжавшая диссидентствовать, была подавлена на фоне общего ужесточения культурной политики и повышения интеллектуальной дисциплины в стране (я имею в виду, например, централизованные дискуссии в печати по научным проблемам). Но, однако, некоторые тенденции именно в это время стали обещать поддержку интеллигенцией правого поворота в будущем.
Наиболее глобальная тенденция состояла в том, что благодаря культурной революции и пропаганде искусства, науки, прогресса научно-техническая и особенно творческая интеллигенция стали пользоваться в народе таким авторитетом, какого нельзя было вообразить ни прежде, ни потом, после падения советской власти. Поэт становится больше чем поэтом только тогда, когда всё многомиллионное общество обучено понимать ценность искусства, когда поэта действительно читают все слои населения, когда люди по неопытности начинают всерьёз полагать, что если уж человек пишет хорошие стихи, то, наверное, он является авторитетом по всем вопросам бытия. Ну а раз так, то в руках интеллигенции стало постепенно сосредоточиваться огромной силы оружие – реальное влияние на умы масс, и не только посредством своей интеллектуальной продукции, но и собственными персонами напрямую. Теперь ей оставалось только отыскать способ начать продвигать в народ свои тайные диссидентские мысли…
Что ещё? Интеллигенция, подобно генералам, по итогам ВОВ чувствовала свои заслуги – будучи частью сражающегося народа, она, разумеется, внесла свой вклад в Победу научно-техническими достижениями и пропагандой. На этом фоне она продолжила ещё активнее, чем прежде, копить обиды на Сталина – «мы ведь такие великие, интеллектуальная соль народа, а нас невежественные партийцы, как мальчишек, поучают и в угол ставят!». (Не зря в интеллигентской среде считалось, что послевоенные годы в плане «тоталитарной диктатуры» – самые мрачные, тяжёлые и безысходные, хуже 1937 года). Одновременно интеллигенция, напротив, постепенно сращивалась с партийно-государственным аппаратом – и, конечно, находила там себе покровителей прежде всего из правого крыла (самый очевидный пример – атомщики под крылом Берии).
б) А почему интеллигенция вообще должна была стать преимущественно антисоветской? Нам-то это кажется естественным, но ведь этому должно быть объяснение, а вот оно вряд ли так уж очевидно. На этот счёт можно подбросить следующие соображения. (Уточняю, что ниже я, само собой, не имею в виду всех работников умственного труда послевоенной эпохи, а говорю лишь об одной влиятельной части этой корпорации).
Во-первых, новая интеллигенция, даром что была рабоче-крестьянского происхождения, формировалась отчасти под влиянием интеллигенции старой, дореволюционной – а у той к советской власти были свои счёты. Получилась дурная преемственность диссидентской традиции.
Во-вторых, естественно, всё тот же эксцесс 1937-38 годов – корпоративные обиды так просто и так быстро не забываются. И послевоенное дисциплинирование сверху для интеллигенции тоже было всё из той же репрессивной оперы.
В-третьих, интеллигенция в среднем более индивидуалистична, чем прочий народ, и более склонна к самолюбованию – а примерно здесь и лежат корни неблагодарности как свойства человеческого характера. (Экс-рабоче-крестьянская интеллигенция по гроб жизни должна была быть благодарна большевикам за ту судьбу, которой ей никогда не досталось бы при царизме – но разве самовлюблённый индивидуалист может быть кому-то за что-то благодарен?).
В-четвёртых, индивидуализм творческого человека не позволяет ему работать под цензурой, в коллективе, по заданию. Правда, в буржуазном обществе творческий интеллигент всё это охотно проделывает по первому щелчку буржуйских пальцев, но в буржуазном обществе никто и не превращает поэта в пророка и властителя дум, а, напротив, его низводят до паяца – вот он и не выкаблучивается, а покорно пляшет себе за мелкий прайс…
В-пятых, как научно-техническая, так и творческая интеллигенция отличалась тогда и отличается сегодня сильно повышенным западолюбием. Вы ещё не забыли пункт «4ж» о космополитизме как очень важной и характерной черте партийных и околопартийных оппозиций? Ну вот, а у интеллигенции-то корни западофилии лежат куда глубже, чем у марксистов, уходя ещё ко временам Петра I.
Наконец, в-шестых, поскольку интеллигенция смотрела на Запад как на образец и божество, а себя тоже очень ценила и уважала, она, естественно, принялась сравнивать своё материальное положение и материальное положение интеллектуальных сливок западной элиты. По результатам наблюдений она сочла, что мерзкие партийцы интеллектуальному тигру мяса не докладывают (а ещё, опять же, вольно рычать по велению свободной тигриной души не позволяют), и страшно обиделась.
Впрочем, вновь уточню, что по состоянию на послевоенный период всё это лишь копилось, копилось медленно и скрыто, и притом пока что глушилось мощным эффектом от великой Победы.
в) Интеллигенция, красная эстетика, красная вера. Здесь я снова обращусь к проблемам, уже затронутым мною выше, в том числе в пунктах «1д» (об индоктринации масс) и «2е» (об утрате веры массами).
Послевоенное восстановление страны и последующий решающий рывок, который требовался для окончательного триумфа социализма в СССР и Восточной Европе, должны были соответствующим образом обеспечиваться в смысле пропаганды. Отсюда послевоенный «большой стиль» в искусстве – ведь расслабляться по-прежнему не время, надо вдохновлять народ на новые масштабные свершения и подвиги. Однако значительная часть творческой интеллигенции смотрела на вещи иначе.
Для начала, ей по индивидуализму своему попросту противно было находиться де-факто на государственной службе. Вкушать блага от советской власти и организованных ею союзов писателей, художников и т. п. ей нравилось, а вот считать партийное начальство своим заказчиком и уж тем более руководителем в деле строительства и развития нового общества – это фу, этого свободолюбивые души многих творческих людей выносить никак не могли. Потом, «большой стиль», естественно, не каждому творцу подходил, даже если не привлекать под творческие наклонности политическую подкладку. А если привлекать, так весьма частым было восприятие «большого стиля» как атрибута тирании и тоталитаризма (это слово основательно вошло в оборот западной философии и политологии как раз после Второй мировой войны). Хотелось делать что-то своё, хотелось предаваться формализму, хотелось заимствовать культурные моды с Запада, хотелось возвращаться к старой недоброй отечественной достоевщине с её страданиями и свинячествами Маленького Человека, в том числе под пятой деспотической власти. Однако попытки творцов действовать в этих направлениях пресекались бдительной цензурой. Приливы скрытого бешенства, вызываемые решениями партии, были в среде творческой интеллигенции до такой степени мощны, что их прорыв на волю в оттепельные и последующие годы, пожалуй, сказывается до сих пор – ведь и сегодня мало-мальски подкованным в истории и культуре людям не требуется объяснять, что такое «Постановление о кинофильме “Большая жизнь”» или «Постановление о журналах “Звезда” и “Ленинград”» (кстати, великолепные образцы того, как должна работать цензура в социалистическом государстве).
Впрочем, стремление государства обеспечить полное доминирование «большого стиля» в искусстве и пропаганде имело и свою оборотную сторону. Если человека заставлять делать то, чего он не хочет и к чему у него нет особых способностей, в лучшем случае у него будет получаться так себе, а в худшем он займётся прямым вредительством. Доходящее до карикатуры послевоенное возвеличивание Сталина в искусстве сам Сталин отнюдь не заказывал – но творческая интеллигенция предпочла учинить именно что безудержный его культ, как по указанным причинам, так и по причине склонности к холуйству и угодничеству. А потом она же, доведя сначала почитание Сталина до абсурда, яростно развенчивала культ и возносила проклятия тоталитаризму. Простите, а кто же весь этот культ построил, как не вы сами?
С творцами-то всё понятно, но, однако же, на этом месте вновь встаёт вопрос о заказчике. В послевоенные годы должна была быть создана консолидированная и обновлённая марксистско-ленинская теория, изменённая и в то же время обогащённая всем опытом социалистического строительства и борьбы с мировым империализмом после смерти Ленина. К сожалению, работы эти шли медленно и трудно, испытывая к тому же явные задержки из-за большого влияния правой оппозиции в среде исследователей марксизма, экономистов, историков – в общем, опять-таки среди интеллигенции, на этот раз научной. А пока обновлённой теории нет, осложняется и дело пропаганды – что, собственно, будем заказывать пропагандистам, в какие идеи и в какое будущее должны верить люди? В общих-то чертах всё было ясно – а в конкретике? (Отмечу, что детали были тем более важны, что множество лучших и понимающих коммунистов оказалось выбито войной, а потому не только широкие массы трудящихся, но и собственно партийные массы очень нуждались в индоктринации действительно правильными идеями). Не случайно, например, советскую фантастику послевоенного периода называют «фантастикой ближнего прицела», и за этот ближний прицел ныне принято её ругать – «где, мол, размах и смелость замысла? испарилось всё под гнётом душной сталинщины!».
Этот момент тоже нужно учитывать, когда мы отслеживаем, как проходило рукотворное обрушение «большого стиля» с наступлением оттепели. Часть творцов, конечно, бросилась исполнять свои желания, которые я перечислил выше – то есть заняться подражанием Западу, либо предаться достоевщине, либо ещё что-нибудь такое. Но это скорее стихийная штука – нельзя сказать, чтобы Хрущёв заказывал это в полном объёме. Ему требовались оттуда разве что отдельные элементы в части «страданий людей» под гнётом «сталинских преступлений» или в части новой политики дружелюбия и открытости миру. А вот другая часть деятелей искусств пошла тем путём, о котором я уже говорил в пункте «10г» (об утрате коммунистической романтики вследствие войны).
Хрущёв ведь не только навёл среди искренней интеллигенции ужаса, «раскрыв» ей «страшную правду» о репрессиях и войне и тем самым уничтожив в том числе и сталинскую эстетику как запятнанную отныне кровью и позором. Он попробовал также сделать замену, возродив на эстетическом уровне прежний революционный и молодёжный романтизм времён Гражданской войны и двадцатых годов, чем вполне успешно увлёк творцов на какое-то время. Я бы сказал, что эта его затея реализовалась с такой лёгкостью именно потому, что за послевоенной сталинской эпохой ещё не стояло серьёзного теоретического обоснования, и «большой стиль» не прорастил поэтому достаточно прочных корней в коммунистическом прошлом и будущем, имея реально мощные корни скорее в историко-патриотической области, чем в марксизме. Поэтому те художники, что оставались ещё так или иначе верны коммунистической идее, переключились на старую проверенную эстетику двадцатых годов. Только вот она получалась у них довольно грустной, с подтекстом «а скоро всё это убьёт сталинщина». А на романтической печали какой вам может быть коммунизм, кроме декаданса? Потому эта волна так быстро и выгорела, завершившись полным разочарованием в коммунистических идеях что у творцов, что у аудитории.
Я понимаю, что в последних нескольких абзацах говорю о достаточно эфемерных вещах, но, думаю, эти соображения тоже будут вам небезынтересны.
Выводы с вопросом без ответа. Сами-то выводы по этому параграфу достаточно просты. В предвоенные годы, в период войны и в послевоенную эпоху влияние научно-технической и творческой интеллигенции на массы сильно возросло. При этом внутри самой интеллигенции по длинному ряду причин нарастали либо напрямую антисоветские настроения, либо как минимум мощный негатив по отношению к сталинскому руководству. И как только правый поворот совершился, именно интеллигенция стала самым верным союзником Хрущёва в деле десталинизации и всевозможных опытов в области «исправления ошибок прошлого» и «построения социализма с человеческим лицом».
А вот вопрос без ответа остаётся. Функцию пропаганды в обществе осуществляет творческая интеллигенция. То есть именно она должна формировать в многомиллионных массах коммунистические убеждения художественными средствами (я говорю в широком смысле слова, относя к области художественных задач также и создание материалов в средствах массовой информации). Однако, как я чуть выше показал в пункте «б», творческая интеллигенция, возможно, наиболее уязвима к формированию антикоммунистических настроений внутри себя, по крайней мере, в российском обществе. И что с этим делать? Кто должен брить брадобрея? На обобщённом-то уровне понятно, что это задача партии и государства, потому что высшим источником идеологии являются именно они. Но ведь именно затаскиванию в партийно-государственную парикмахерскую творческий человек традиционно сопротивляется у нас особенно яростно…
Готового ответа на этот вопрос, как я и сказал, у меня нет. Так что предлагаю хорошенько над ним подумать.
13. Новая оппозиция. Говоря о внутрипартийных оппозициях, мы практически всегда имеем в виду период до эксцесса 1937-38 годов, в результате которого с оппозициями вроде бы было покончено. Дальнейшую советскую партийно-государственную историю принято рассматривать уже не как борьбу оппозиций с генеральной линией, а как какие-то бесконечные внутренние интриги одних личностей против других личностей, почти лишённые идейного содержания. Это большая ошибка (или злонамеренность антисоветских историков). При ближайшем рассмотрении довольно очевидно, что противостояния именно идейных группировок в советском партгосаппарате никогда никуда не девались, хотя роль личностно-индивидуалистического фактора, возможно, и выросла.
Если вынести за скобки сегодняшнего рассмотрения остатки уже разбитых как организованные силы оппозиций, то в послевоенный период можно выделить нижеперечисленные важные оппозиционные течения.
а) Новые бухаринцы. Напоминаю, что о довоенных правых я говорил в пункте «4г» и там же давал определение бухаринства. Удивительно, но почему-то мало кто замечает, что по факту правых этого наиболее распространённого сорта даже и после эксцесса 1937-38 годов осталось в партгосаппарате выше крыши, и в какой-то мере они даже смогли усилить свои позиции. Другое дело, что больше уж они в коалиции со всякими оппозиционными плохишами не вступали и вообще почти не лезли поперёк сталинской политики – но ведь это только до тех пор, пока сам Сталин был жив…
Чтобы несколько пояснить это своё заявление, напомню, что главным продолжателем идей бухаринства я считаю Маленкова, который в роли предсовмина с марта 1953 по январь 1955 года начал поворачивать экономическую (да и не только) политику страны именно в бухаринском направлении (остановка реализации ряда крупных проектов, попытка на ходу перестроить пятую пятилетку под усиленное развитие отраслей группы «Б», то есть производства товаров народного потребления, послабления колхозам за счёт всего остального общества и т. п.). В качестве примерно равновеликих фигур той же ориентации можно назвать Микояна и Булганина, из несколько более ранних – внезапно, Вознесенского (что, кажется, тоже не слишком осознаётся), из числа более молодых «сталинских наркомов» первого ряда – Первухина и Сабурова, до поры (то есть до выступления «антипартийной группы») поддерживавших общее поправение курса страны, а если уж мы вспомнили «антипартийную группу», то надо вспомнить и Шепилова, ранее опять-таки являвшегося убеждённым соратником Хрущёва по части десталинизации. Почему никто не задумывается, что, в общем-то, как пережившая чистки близкая к Сталину «старая гвардия», так и восходящие звёзды военных и послевоенных лет – это в основном правые в бухаринском смысле слова, мне совершенно непонятно. А ведь только это и объясняет, почему сразу же после смерти Сталина новые руководители немедленно рванули штурвал нашего социалистического корабля вправо и почему никто даже не пытался им помешать.
На всякий случай напомню ещё, что в первой серии доклада я говорил о главном послебухаринском воплощении правого уклона – тройке друзей в лице Маленкова, Хрущёва и Берии, готовивших правый поворот задолго до 1953 года – а также уточнял, что собственно бухаринцем как таковым следует считать Маленкова, а Хрущёв и Берия – это две другие разновидности правой оппозиции. Так вот, а откуда же такое количество «собственно бухаринцев» в верхах сталинского руководства, которых я сейчас только навскидку перечислил целую россыпь, особенно среди новых лиц? А ларчик открывается очень просто – кто у нас в партии на кадрах-то сидел с незапамятных времён? Георгий Максимилианович Маленков, если вы вдруг не знали. Вновь вспоминаем мудрость товарища Сталина, что кадры решают всё.
б) Патриоты-державники. По состоянию на послевоенный период это довольно-таки туманная сущность, но я бы всё же рискнул сказать, что так называемая «русская партия» позднесоветских времён откуда-то отсюда и выросла (вернее, это был один из двух её корней; второй – русский национализм, естественно). Крен идеологии военных времён от классического марксизма в сторону державничества даром, конечно, не прошёл, и с этого времени в партии и около партии стало появляться всё больше людей подобной ориентации. Возвращение раскаявшейся части белой эмиграции после войны – именно из этой оперы, но нас-то сейчас больше интересует, а добрались ли уже в те времена носители подобных идей до верхних позиций в госаппарате?
Лично я полагаю, что да, и это прежде всего военные, причём ещё более прежде всего – в лице маршала Жукова и близких к нему высших военачальников. Коммунист из Жукова, как очевидно по его поведению, никакой (и больше того, он являлся одним из наиболее активных по части борьбы с партконтролем военачальников), а вот в банальном классическом патриотизме мы ему отказать никак не можем. Только вот патриотизм сам по себе – это верная дорога направо; причём я сейчас даже не буду в бесчисленный раз припоминать Жукову его активное участие в десталинизации и поддержку Хрущёва, а лучше обращу внимание на его дружбу с Эйзенхауэром, одним из высших американских военачальников, а впоследствии – президентом США, реакционером самую малость получше Трумэна. «Просто патриот» – это в конечном счёте всегда патриот буржуазный, ну а уж главные буржуи, когда надо, между собой договорятся всегда. Буржуазные генералы, впрочем, тоже.
Сыграл ли фактор «патриотической оппозиции» в 1953-1956 годах? Разве что тактически. Стратегически, конечно, постепенное вырождение коммунистов до патриотов и утрата теми и другими способности проводить границу между одним понятием и другим повлияли на идейное увядание позднего СССР сильнейшим образом. Но это было уже значительно позднее. А вот тактически извлечение Жукова со второстепенной должности обратно к вершинам военной власти одновременно со смертью Сталина весьма повлияло, во-первых, на дальнейшую судьбу Берии, а во-вторых, на долгосрочное укрепление позиций Хрущёва. (Правда, ясности по поводу отношений Жукова и Берии нет, но даже если правильна более редкая версия об их дружбе и политической близости, Жуков всё равно предпочёл в момент ареста Берии встать на сторону большинства, чем и решил судьбу Лаврентия Павловича). Кроме того, интересно отметить, как занятую Хрущёвым в июне 1953 года позицию объяснил Молотов – мол, в Хрущёве всё-таки взыграла жилка русского патриотизма, вот он и не стерпел планов Берии сдать завоёванную кровью советского народа ГДР на съедение американскому империализму.
Да, а что же сам Лаврентий Павлович, к какому оппозиционному течению мы его отнесём?
в) Республиканские националисты. Берию я в первой серии доклада назвал национал-либералом силового толка, или, иначе, титоистом отечественного разлива, но всё это, конечно, ставит его наособицу от многих других – ну где вы у нас ещё таких уж титоистов отыщете? Однако, если говорить более широко, то можно вспомнить, что националисты у нас в республиках никуда особенно не девались, несмотря на постоянную борьбу с ними, а только лишь затаились до поры, подобно новым бухаринцам. Вот к этой широкой группе можно причислить и Лаврентия Павловича, хотя, само собой, между такой крупной фигурой, как Берия, и каким-нибудь местечковым грузинским националистом – дистанция огромного размера.
Впрочем, говорить что-то в подробностях о состоянии национализмов в разных республиках в послевоенное десятилетие я сейчас не готов, да и места бы тут для этого не хватило. Поэтому приведу несколько разрозненных соображений в доказательство их существования и влиятельности. Так, едва ли не флагманской реформой Берии весны 1953 года являлась попытка «коренизации» партгосаппарата в республиках, прежде всего в западных; поскольку кадры для этой затеи он нашёл повсюду, значит, в партии их объективно было много. Аналогично и с реформами Хрущёва по экономической децентрализации: раз республиканские кадры эту затею поддержали, следовательно, было кому поддерживать. Определённая социальная база для местных национализмов существовала тем более – бандеровцы и лесные братья соврать не дадут. Наконец, на фоне особенностей послевоенной пропаганды не мог не усилиться и русский национализм: одна из сторон ленинградского дела – обвинение группы Вознесенского в том, что та вела деятельность, направленную на обособление России от других республик Советского Союза и прежде всего на создание отдельной российской коммунистической партии.
Все эти ростки, долго удобрявшиеся творчеством всё более влиятельной националистической интеллигенции, в конечном счёте и выросли в тот националистический разгул, который ураганом прошёлся по стране в перестройку и очень способствовал разрушению советского государства и социалистического общества.
г) Сионисты. По этому поводу очень трудно что-то сказать, не превращая исследование в балаган и не вызывая такой же реакции у слушателей и читателей. Тем не менее, к наличию сионистской оппозиции в послевоенном СССР и странах Восточной Европы надо относиться серьёзно, в то же время не скатываясь в поиски масонов под кроватью или в антисемитизм. (Для неразумных напоминаю, что в числе вернейших соратников Сталина были евреи Каганович, Землячка и Мехлис; равным образом и в Восточной Европе просталинскими могли являться именно еврейские прослойки компартий, как это было в Венгрии). Как же давала о себе знать неконспирологическая рука сионизма? Весьма многогранным образом. Дело Еврейского антифашистского комитета, дело Абакумова (известное также как дело о сионистском заговоре в МГБ), дело врачей (собственно евреев там было не так уж много, но сионистского оттенка дела это не отменяет), послевоенное дело Полины Жемчужиной, военная и послевоенная деятельность Литвинова, кампания за создание еврейской республики в Крыму, процессы и чистки в восточноевропейских компартиях, первоначальная поддержка соцлагерем Израиля и затем её прекращение – всё это недвусмысленно демонстрирует влияние сионистского фактора в тогдашнем советском обществе, особенно если принять во внимание, что, очень похоже, все эти дела сыграли в послевоенной истории СССР такую же огромную роль, как дела «главного сюжета репрессий» – в истории довоенной.
Впрочем, проблема заключается не только в крайней нерукопожатности этой темы, а ещё и в том, что сложно вычленить собственно сионистскую оппозицию и её цели из общего гораздо более сложного сюжета заговора. Изучение вышеперечисленных дел даже в том крайне ограниченном объёме, что возможно произвести сегодня, показывает их тесную связь и с заговором Берии, опиравшимся на застарелые скверные традиции советских спецслужб, и с титоизмом и его распространявшимися по Восточной Европе щупальцами, и с деятельностью англо-американского империализма – и где заканчивается одно, начинается другое и подкапывается третье, понять очень трудно. Поэтому сионизм в послевоенной советской истории – это ещё одно привидение, от других призраков отличающееся повышенной скрытностью, неуловимостью и аморфностью. Насколько это привидение было опасно? Возможно, конечно, что целью сионистского лобби в СССР являлось всего лишь добиться права свободного выезда советских евреев в Израиль, а равно и права беспрепятственно агитировать их в этом направлении – но, в принципе, для достижения этой цели могло быть признано необходимым попросту разрушить СССР. Кроме того, сионизм как разновидность буржуазного национализма советская идеология осуждала всегда, и уже только поэтому, скорее всего, рассматривалась сионистами в качестве экзистенциального врага.
д) Старая беспринципная оппозиция. А вот здесь всё просто – элитарии, желающие превратить социализм в капитализм, чтобы наконец-то зажить, как полагается представителям правящего класса загнивающего Запада, никогда не меняются. В послевоенный период наиболее видным из числа высокопоставленных беспринципных хапуг был, вероятно, глава МГБ Абакумов, присвоивший колоссальное количество государственного имущества и, как видно из опубликованных материалов, совершенно искренне полагавший, что так оно и должно быть, какие, собственно, к нему претензии. Абакумова я выделяю из прочих по той причине, что он занимал одно из центральных мест в пакете важнейших послевоенных дел, которые я перечислял в предыдущем пункте (и, конечно, в первую очередь не как хапуга, а как заговорщик). Но понятно, что таких вот жадноватых личностей в верхах общества было множество – достаточно вспомнить трофейное дело (о хищениях генералитетом трофейного имущества в Германии) или опять-таки ленинградское дело, фигуранты которого занимались в том числе и самыми банальными материальными злоупотреблениями. То же самое относится и к интеллигенции – охваченных демоном потребительства и наживы научных и творческих работников было полным-полно.
Естественно, что подобные люди охотно поддерживали правый поворот как нечто, что уменьшит ответственность должностных лиц и контроль за их поведением, а в перспективе – приблизит возвращение капитализма.
Выводы. Хотя старые оппозиции в партии были большей частью разбиты к концу тридцатых годов, в послевоенный период вовсю действовали новые оппозиционные течения, частично преобразовавшиеся из прежних. Эти новые оппозиции очень серьёзно повлияли на лёгкость правого поворота в СССР после смерти Сталина (в особенности это относится к маленковскому поколению бухаринцев), а также, надо полагать, и на саму смерть Сталина (на это указывает клубок перечисленных и иных таинственных послевоенных дел и предполагаемую роль в них Берии).
14. Искушение англосаксами. Прежде всего следует вспомнить то, что я писал в параграфе 3 (об остроте классовой борьбы), в пункте «4ж» (о космополитизме как важнейшей черте многих оппозиций), в параграфе 11 (о замкнутом круге и усталости), в пункте «12б» (об объяснении антисоветских настроений у интеллигенции и, в частности, о её западолюбии). И тогда легко можно догадаться, о каком же искушении пойдёт сейчас речь.
США и Великобритания являлись союзниками СССР по Второй мировой войне, как бы плечом к плечу с нами воюя против немецкого фашизма и его друзей. То, что англо-американцы оный фашизм сами и создали, сами и откормили, а англичане в 1939-41 годах сами не могли с ним справиться – это за конвоями ленд-лиза, союзными договорами и братством по оружию как-то подзабылось в народном сознании, благо в тесных отношениях друг с другом протекло целых четыре насыщенных военных года. Не всеми, конечно, подзабылось – настоящий коммунист никогда не забывает в таких случаях, что всё равно имеет дело с империалистами, а от империалистов понятно чего ожидать – но в массе своей ни народ, ни партия не горели желанием возобновлять после Второй мировой войны активное противостояние с буржуазным миром. Даже Сталин некоторое время ещё рассчитывал, что, несмотря на все трения, союзники останутся союзниками ещё хоть на несколько лет и не станут брать прежний жёсткий антисоветский курс вот прямо сразу после победы над Германией и Японией. Но бывшие союзники рассуждали в совершенно других координатах: для них-то целью было и осталось уничтожение коммунизма, а стало быть, нужно пользоваться слабыми местами врага, давить сильнее там, где коммунисты прогибаются, а там, где стоят стойко, стоит соблазнять их миражами благосклонности и обещаниями причастить их к благам мировой цивилизации. Ну, например, для начала искушать их планом Маршалла.
Сталина-то искушать было бесполезно – он понимал суть вещей, понимал, что в конечном счёте империализм всё равно проявит недоговороспособность, и потому, столкнувшись с фактом начала навязанной нам Холодной войны, стал её и вести, хотя и учитывал сложное положение СССР, сильно страдавшего от последствий ВОВ. Поэтому план Маршалла был отвергнут, поэтому началась прямая советизация Восточной Европы, поэтому шло наступление просоветских сил в Восточной Азии, поэтому СССР отступал лишь там, где давить и дальше было слишком рискованно и бесперспективно. А на внутренних фронтах борьба пошла ещё бескомпромисснее, чем на внешних – достаточно вновь вспомнить кампанию борьбы против космополитизма или случаи, когда чересчур расслабившихся граждан, привыкших к близким отношениям с союзниками, приходилось одёргивать и карать. В качестве примера можно привести адмиральское дело 1948 года, когда группу флотоводцев осудили за самовольную передачу англо-американцам во время войны чертежей и описаний ряда видов советских военно-морских вооружений. Естественно, мало кому всё это нравилось – мол, навоевались уже, ну куда снова-то, сколько можно, благо мы теперь такие же белые люди, как и уважаемые английские и американские господа…
Вот и многие даже из ближайшего окружения Сталина, столкнувшись с агрессивной позицией вчерашних союзников, полагали, что правильнее будет идти на уступки, договариваться и надеяться, что и другая сторона тоже откажется от эскалации. Именно в этом, вероятно, заключалась одна из причин конфликта между Сталиным и Молотовым – даже Молотов, несмотря на свою репутацию ястреба, считал нужным уступать и отступать. (Интересующиеся могут заглянуть в беседы Молотова с Чуевым – даже десятилетия спустя Вячеслав Михайлович полагал, что был прав, стремясь умиротворять противника). О маленковских же бухаринцах и говорить не приходится – их вполне захватила иллюзия перспектив возможного долгосрочного примирения с Западом. Поэтому после правого поворота Советский Союз так и гонялся за подвешенной перед ним морковкой «мирного сосуществования» вплоть до собственной гибели. (И ладно бы ещё «сосуществования» – но ведь эта иллюзия уже при Хрущёве порывалась превратиться в куда более опасную обманку «дружеского соревнования»). Односторонние уступки Хрущёва Западу концептуально ничем не отличаются от односторонних уступок Горбачёва – разница только в масштабе. Из той же области хождения по граблям – котлеопольдовский курс Брежнева, приведший сначала к Хельсинкским соглашениям, а уже через несколько лет – к новому витку агрессивности со стороны западного империализма. (И что осталось от тех «окончательных соглашений» уже полтора десятилетия спустя, стал ли их тогда соблюдать Запад?). То есть ещё раз повторюсь, что по этой линии искушением следует считать иллюзию мирного сосуществования – «давайте будем мирно жить, торговать и добра наживать, только вы, главное, сначала вот тут и вот тут уступите, а потом вот там, а потом ещё вот здесь, а потом…».
А в качестве особой статьи приходится и в этой теме назвать Берию и уже упоминавшийся мною в предыдущем параграфе запутанный клубок послевоенных дел. Вероятно, в первом приближении можно считать, что заговор Берии не сводился к самостоятельному захвату власти и глубоким правым реформам в Советском Союзе, но координировался с Тито и англо-американцами в контексте претворения в жизнь идей конвергенции (то есть сближения и соединения в рамках одной системы элементов социализма и капитализма) в СССР и Восточной Европе. Кстати, мимоходом вброшу такую мысль: небезызвестный академик Сахаров пришёл в окончательную демшизу не сразу, а транзитом через защиту идей конвергенции. Почему бы ему не набраться таких идей, работая в молодости в атомном проекте под руководством Лаврентия Павловича? А что касается координации с англичанами, то ещё одной крайне любопытной послевоенной историей является дело советского посла в Лондоне Майского, который был арестован в феврале 1953 года, успел признать себя виновным в сотрудничестве с английской разведкой, но Берия, придя к власти, поспешно заглушил это дело. Короче говоря, в качестве англосаксонского искушения по этой, альтернативной линии выступает нечто вроде негласного предложения «становись как мы, а мы станем более сходны с тобой, и будем вместе править миром».
Наконец, для интеллигенции, для беспринципных барахольщиков и для прочей подобной публики искушением, понятно, являлся сияющий образ капиталистических витрин, западной науки, западной культуры (для кого – масс-культуры, а для кого и «современного искусства») и богатства элиток. Тут даже углубляться в тему не стоит – она и так предельно всем нам понятна и знакома. Знаменитая фотография, на которой запечатлён Хрущёв с кукурузным початком в лапе и первобытным восторгом дикого туземца на физиономии – это ещё не худшее воплощение искушения по данной линии…
Выводы. В качестве мощной подпитки многочисленных внутренних факторов правого поворота в СССР, накопившихся к началу пятидесятых годов, выступил внешний фактор в лице англо-американского империализма. Этот последний, с одной стороны, угрожал новой полномасштабной войной, если Советский Союз не перейдёт к политике всесторонних внешнеполитических уступок, а с другой, искушал уставшее советское общество, а особенно его западолюбивые элементы, миражами дружбы и богатства в обмен на частичный (якобы частичный) отказ от социализма. Данный фактор пусть и не сработал сразу в полной мере, но, начиная с 1953 года, периодически добивался крупных успехов, а в позднюю перестройку триумфально возобладал.
Выводы по разделу. В послевоенный период возникло ещё несколько факторов, стимулировавших потенциальный правый поворот в СССР. По мощности эти факторы, казалось бы, уступали прежним, первоначальным, которые удалось уже частично или полностью устранить – но, тем не менее, они всё равно оказались достаточно сильны, чтобы правый поворот состоялся. Необходимо также отметить наше по-прежнему весьма посредственное знание о большом комплексе таинственных политических дел и связанных с ними событий, которые я частично перечислил в пункте «13г». Дальнейшее изучение этого комплекса позволит улучшить понимание событий, в результате которых правый поворот в СССР всё же произошёл, к нашему общему несчастью.
Заключение
Итак, мы в обзорном режиме изучили, какие именно факторы первой половины советской истории давили на Советский Союз, понуждая его свернуть с верного курса генеральной линии и перейти в правую колею, ведущую к катастрофе и всеобъемлющей капиталистической реставрации. В свете сказанного ещё более очевидным, чем после моего первого выступления, должен стать тот факт, что доклад Хрущёва на XX съезде не взялся из ниоткуда и что больших серьёзных причин, вследствие которых мы докатились до XX съезда, хватало в советском обществе с самого начала. Возможно, не столь очевидной остаётся встречная мысль – что даже всего огромного комплекса описанных мною в этом докладе факторов было всё-таки недостаточно, чтобы с гарантией устроить правый поворот и тем более катастрофу 1991 года, что имелись неплохие шансы удержать движение в русле генеральной линии и, следуя им, в итоге прийти к победе коммунизма во всём мире. Эту мысль я озвучил во введении и считаю нужным повторить её и в заключении тоже. По состоянию на начало 1950-х годов шансы удержаться были даже хорошими, но реализовать их мы не смогли, и потому обязаны извлечь уроки из этой истории. Также нужно сказать, что весьма полезным с теоретической точки зрения было бы проанализировать ход правого поворота и контрреволюции в СССР, начиная с 5 марта 1953 года и заканчивая 25 декабря 1991 года (а возможно, изучить и посмертную фазу, продолжающуюся до настоящего времени) – но это всё же тема для отдельного исследования, а в рамках исследования текущего пусть останется лишь тот краткий обзор последствий хрущёвского доклада, которым я дополнил первую серию своего выступления.
Ну а какие же конкретные выводы, пригодные для нужд сегодняшней практической борьбы, можно сделать из настоящего доклада? Пройдёмся по всем 14 параграфам вновь и применим их к нашей сегодняшней реальности.
О теории (§1) я уже сказал – мы не только можем, но и обязаны, находясь в сегодняшней ситуации, досконально изучить всё творческое наследие теоретиков и практиков прошлого, проанализировать весь полученный нами за столетия практический опыт и консолидировать всё это в обобщённую коммунистическую теорию XXI века и практический план наших дальнейших действий. Также я сказал и о народе (§2) – мы должны отыскать способы преодолеть всеобщее безверие и господство правых настроений, а кроме того, что, пожалуй, даже важнее – ещё и способы преодолеть всеобщую атомизацию, восстановить среди самих себя и в массах способность объединяться для общего дела.
Усвоив представление об остроте классовой борьбы (§3), мы должны глубоко впитать вместе с ним понимание, что классовый враг не сдастся даже когда последний капиталист на Земле лишится своего последнего предприятия. Ещё много десятилетий после этого во многих умах будет жить надежда, что старое вернётся, и не просто жить, но питать практические контрреволюционные действия обладателей этих умов. Но это дело далёкого будущего; а прямо сегодня надо, например, твёрдо знать, что враг умеет объединяться много лучше нас и всегда питает к нам неукротимую ненависть. И делать из этого выводы.
Ознакомившись с проблемой оппозиций (§§4 и 13), мы должны понять, что теоретические споры в сегодняшней левой среде – не схоластика и не ролевые игры, а практическое решение вопроса о том, собираемся ли мы вновь начать строительство социализма и затем коммунизма, следуя проверенным путём генеральной линии и учтя допущенные ею ошибки, или же хотим под громкие разглагольствования о «новом социализме», «социализме с человеческим лицом» и прочие «социализмы с прилагательными» в который раз продлить земную жизнь капитализма, который и без того очень сильно задержался на этом свете.
Исторически низкий уровень государственного управления (§5) требует от нас, чтобы мы уже сегодня готовились управлять государством и, более того, считали эту подготовку одной из главных наших сегодняшних задач, пусть даже от реального управления государством мы сегодня отстоим дальше, чем от Юпитера. Политическая ситуация обладает свойством быстро меняться, когда созревают общественные условия – ну так и мы сами обязаны созреть вместе с ними. О правовом нигилизме (§6) я скажу коротко – товарищи, изучайте право, крепите дисциплину внутри себя и прекращайте кидать бумажки мимо урны. От этого напрямую зависит, сможем ли мы завтра построить социализм и коммунизм или нет, и допустим ли при этом новые ошибки, подобные эксцессу 1937-38 годов.
Относительно проблем спецслужб и армии (§§7 и 9) следует сделать вывод, что от нашей способности индоктринировать силовые структуры устойчивость нового общества будет зависеть в наивысшей степени. Самые верные, квалифицированные и сознательные коммунисты должны находиться именно в силовых структурах социалистического государства, даже если кому-то небезосновательно покажется, что это нерациональное распоряжение кадрами (ведь эти структуры ничего не производят, а лучшие кадры, тем не менее, будут направлены туда). Однако здесь работает классический принцип «тише едешь – дальше будешь»: если обеспечена безопасность социалистического общества, если гарантирована постепенная и планомерная экспансия революции вовне, то социалистическое общество точно не падёт под внутренней и внешней угрозой, а что оно будет медленнее развиваться, так это второй вопрос. Один раз мы благодаря нелояльным спецслужбам и равнодушной армии уже потеряли всё. Повторять этот опыт во второй раз было бы неразумно. Ну и ещё одно – идейные коммунисты в армии и спецслужбах нам вообще-то нужны прямо сейчас. И над этим тезисом стоит немного помедитировать отдельно.
Проблемы репрессий и войны (§§8 и 10) – это в большей степени исторические проблемы, однако именно поэтому они актуальны так же, как и прочее мною перечисленное. Возрождение красной идеи в сознании российского народа происходило прежде всего через советскую историю, особенно через поиск правды о событиях 1937-38 и 1941-45 годов, погребённую когда-то под чудовищными завалами либерально-буржуазной лжи. А поскольку и об этих, и о других важнейших событиях истории социализма далеко не всё ещё выяснено до конца, а установленная истина донесена далеко ещё не до всех представителей угнетённых классов, то над историческими вопросами надо работать и дальше с полной отдачей. Переманить пролетария на коммунистическую сторону силы сегодня чаще удаётся через апелляцию к великим свершениям сталинской эпохи, чем через попытки растолковать ему, что буржуй беззастенчиво лопает его прибавочную стоимость. И ещё одно, актуальное не столько для нас, сколько для тех, кто сегодня, увы, принимает в нашем обществе решения: имея в тылу мощную пятую колонну, одержать победу в большой войне нельзя, а если вам навязывают войну на уничтожение, то спастись от этого можно, лишь добившись безоговорочной капитуляции противника.
Ситуация с циклом разрушения-созидания и народной усталостью (§11) в сегодняшнем обществе приобрела существенно иной вид. Невероятных масштабов разрушение материальной (да и духовной) базы социализма, учинённое в девяностых-нулевых годах и отчасти продолжающееся до сих пор (в том числе в альтернативных формах – смотрим на нынешнюю войну), навели значительную часть наших сограждан на мысль, что риск всякого дальнейшего резкого разрушения должен быть предотвращён, пусть и ценой полной стагнации или даже медленного сползания в пропасть (так сегодня выражается усталость – «отстаньте от меня все и верните мне мой вечный 2007-й»). Эти настроения смешаны в довольно сложной комбинации и пропорциях. Усталость носит скорее реакционный характер (любые реально прогрессивные перемены сегодня, потребовавшие бы от граждан что-то делать и чем-то жертвовать, будут в значительной мере встречены в штыки), желание сохранить ещё не разрушенное – характер прогрессивный (если мы допустим следующую волну либерального разрушения, на этом кончится не только российское государство, но и российский народ, и последние шансы вновь построить своими силами Светлое Будущее). С тем и другим надо уметь работать, но пока мы не столько разъясняем людям ситуацию, сколько боремся в собственной среде с левацкими загибами, поклонники которых не задумываются над ценой гипотетического поражения России в идущей сейчас войне.
Проблема реакционной интеллигенции (§12) применительно к сегодняшнему дню выглядит настолько безнадёжно, что в формате коротких выводов о ней практически нечего сказать. Тем не менее, будущее социалистическое государство обязано будет обеспечить её лояльность – и, очевидно, извлекая горькие уроки прошлого и настоящего, мы хотя бы сами для себя должны сегодня понять, что делать из поэта «больше, чем поэта» является дорогой в никуда. Поэт – это солдат идеологической войны, и нравится ему это или нет, но при социализме он будет скован такой же дисциплиной, как и тот солдат, что носит форму и автомат.
И, наконец, последний вывод – вывод из истории об искушении англосаксами (§14) – самый простой, самый выразительно подсвеченный событиями сегодняшнего дня. Никогда не верьте мировому империализму, особенно англо-американскому, никогда не пытайтесь добросовестно договориться с ним, никогда не ищите с ним путей сближения. Красные флаги над Лондоном и Вашингтоном – единственное, что способно решить эту проблему раз и навсегда. Ничто иное нам не поможет.
Что сказать в последнем абзаце, каково самое общее резюме моего доклада? Коммунистические силы, воплощённые в ленинско-сталинской генеральной линии, в 1917 году взяли власть в самой большой стране мира, превратили её в базу для освобождения Земли от власти капитала, боролись за Светлое Будущее для всего человечества, благодаря правильным методам очень многое успели сделать – но оказались временно побеждены, не сумев преодолеть все препятствия и сложности, вновь и вновь встававшие на их пути. Поскольку мы теперь знаем, какие именно это были сложности, и представляем, какие именно были допущены ошибки, то в следующий раз прийти к победе нам будет проще. Самый чёрный период остался позади. Сегодня мы вновь можем бороться и достигать ощутимых успехов. Чем и призываю всех нас заниматься.
Александр ХАЙФИШ