XX съезд: как мы до него докатились, часть 2

Эта публикация представляет собой 2-ю часть полной версии выступления Александра Хайфиша на Политклубе «Трудовой России» 5 июля 2026 года. В свою очередь, публикуемый доклад о глобальных предпосылках XX съезда КПСС является логическим продолжением весеннего доклада автора о хрущёвской речи на том съезде и некоторых её последствиях.

Ссылки на весенние выступления: 1 – в марте, 2 – в апреле.
Ссылки на предыдущие части июльского выступления: 1-я часть.

II. Факторы раннесоветской истории

Перейдём теперь ко второму разделу доклада. Здесь я буду говорить о более частных факторах и о конкретных событиях, толкавших Советский Союз в том же направлении поворота направо и действовавших преимущественно в период до окончания Великой Отечественной войны.

3. Острота классовой борьбы. Вряд ли я кого-то удивлю, если скажу, что классовая борьба в раннем СССР была чрезвычайно острой. Бывшие собственники, антисоветская интеллигенция, нэпманы, кулаки и подкулачники – всё это был чрезвычайно активный, озлобленный, опасный и весьма сильный противник. Но для лучшего понимания ситуации я должен особо подчеркнуть, что классовая борьба происходит и на международном уровне тоже – между зарубежным крупным капиталом и отечественным пролетариатом, например. Поэтому, говоря о классовой борьбе, крайне важно учитывать также и острейшую борьбу советского государства и общества с внешним врагом, ибо она тоже имела классовую природу. Внешний враг, от мятежного чехословацкого корпуса до фашистских легионов объединённой Гитлером Европы – это прежде всего классовый враг. Больше того, классовая борьба охватила и партию, поскольку возникновение различных течений в ВКП(б) не обходилось без определённой классовой базы.

Как все, надеюсь, понимают, перечисленные обстоятельства тоже очень затрудняли социалистическое строительство, вынуждая советское государство расходовать громадные ресурсы на оборону от внутреннего и внешнего врага. Кроме того, они не давали толком возможности преодолеть пункт «2г» об ожесточении народа – напротив, ожесточение временами даже усиливалось. И, как нетрудно догадаться из вышесказанного, большевики и пробольшевистские силы всегда оставались в своей борьбе в меньшинстве, что ставило их в ещё более трудное положение и вынуждало изыскивать и применять иногда самые суровые меры.

Далее нам требуется связать настоящий параграф с пунктом «1в» о несовершенстве и ошибках теории. Классики не вполне рассчитывали именно на яростную и долгую борьбу. Энгельс, например, писал после смерти Маркса, что тот допускал возможность откупиться от капиталистов при национализации крупной собственности. Ленин в первые месяцы советской власти всерьёз предполагал, что капиталисты некоторое время будут и дальше управлять своей собственностью под рабочим контролем, и не рассчитывал на необходимость повальной национализации в кратчайшие сроки. И, конечно, классики ожидали быстрого развития мировой революции, не просчитывая возможностей строительства социализма в отдельно взятой стране, находящейся во враждебном окружении. Всё это вновь (вспоминаем параграф о теории) означало, что взявшим власть большевикам, боровшимся с классовыми врагами по всем фронтам, придётся за отсутствием изначального плана импровизировать на ходу – а импровизация обычно не улучшает перспективы победы.

Лишь наблюдая происходящее на практике, Ленин в 1919 году (в тексте «Привет венгерским рабочим») констатировал, что после уничтожения власти капитала классовая борьба может становиться ещё ожесточённее. А затем и Сталин, набравшись ещё большего опыта, объявил в 1928 году (речь «Об индустриализации и хлебной проблеме»), что по мере продвижения к социализму классовая борьба будет нарастать. Говорил он об этом и позднее; характерно, что это очень важное сталинское положение оказалось в числе тех, что после правого поворота подверглись наибольшему осмеянию со стороны новых хозяев теоретического дискурса.

Несколько парадоксально, что правый поворот после смерти Сталина произошёл именно тогда, когда классовый враг на большинстве фронтов оказался вроде бы разгромлен, а соотношение сил с неразгромленным ещё врагом (англо-американским империализмом и связанными с ним силами) стало, во всяком случае, терпимым. Но эту ситуацию мы поймём лучше, когда изучим следующие факторы. По поводу же фактора классовой борьбы я скажу, что перенапряжение сил вполне может приводить и к поражению после, казалось бы, уже состоявшейся победы. Кроме того, классовый враг всегда был настроен исключительно бескомпромиссно, и потому яростно сражался за наше уничтожение на любой точке советской истории, в том числе и в неблагоприятных для себя ситуациях – о чём, собственно, Сталин говорил тоже.

4. Оппозиции левого спектра. В первую очередь я имею в виду внутрипартийные оппозиции, но назвать так весь параграф было бы не вполне корректно, потому что оппозиционеров из партии в конце концов исключали, а часть активистов левого толка в ВКП(б) никогда и не входила.

Говоря предельно обобщённо, степень влияния оппозиций показывает, какой в управляющем слое (а отчасти и в массах) имелся объём инакомыслия, переходящего в инакодействие и препятствующего организованному социалистическому строительству. Но проблему оппозиций у нас понимают плохо. С одной стороны, профессиональные историки, обычные любители, современные левые активисты, не искушённые в теоретических тонкостях, склонны рассматривать множественные конфликты ленинско-сталинской генеральной линии со всевозможными оппозиционерами только как банальную борьбу за власть, украшенную мишурой непонятной и бессмысленной идеологической болтовни. Хотя этот взгляд далёк от истины, но, увы, на сегодня мэйнстримным является именно он. С другой стороны, генеральная линия даже в сталинские времена весьма неудовлетворительно объясняла идейную сущность оппозиции, стремясь к упрощению ситуации, а ещё больше – к эмоциональной накачке сторонников генеральной линии против оппозиционеров. Ну а уж позднее, ввиду правого поворота в СССР, тему оппозиций попросту смазали и замылили, в результате чего массам стало казаться, будто диктатор и параноик Сталин на ровном месте ни за что ни про что расстрелял кучу верных коммунистов.

Проблема усугубляется тем обстоятельством, что такого уж чёткого представления о сущности генеральной линии, а равно и о том, почему лишь она могла обеспечить социалистическое строительство, у нас тоже скорее нет. Хуже того, некоторые её аспекты рассматриваются в качестве бага, а не фичи. Например, партийно-государственный дуализм даже сторонниками Ленина и Сталина сегодня нередко полагается неприятной вынужденной мерой, тогда как в реальности это единственный работающий принцип организации политической власти в социалистическом государстве. Примечательно, что оппозиционные концепции этот принцип могли как раз отвергать, что делает оппозицию несколько ближе и симпатичнее даже для нынешних сторонников генеральной линии.

Чтобы немного прояснить ситуацию, в данном параграфе полезно будет перечислить наиболее значимые оппозиции и показать, что они действительно были принципиально несовместимы с генеральной линией, и, более того, несовместимы также и со строительством социализма в СССР. Кроме того, очень важно продемонстрировать, что оппозициями довоенного периода, на которых обычно сосредоточено всё внимание, дело вовсе не ограничивалось. Но о более поздних оппозициях я в основном буду говорить в одном из последующих параграфов.

Итак, в чём же заключалась раннесоветская генеральная линия социалистического строительства? Помимо классической триады «коллективизация – индустриализация – культурная революция», крайне важно отметить не просто использование большевиками государственного аппарата для строительства социализма и затем коммунизма, но многократное усиление его роли: государство стало заниматься массой таких вопросов, которых оно в капиталистическом обществе не касается (от прямого управления всей экономикой до управления наукой или искусством). Это противоречит классическому марксистскому тезису об отмирании государства, но вместо того, чтобы признать неверным сам тезис, даже генеральная линия строила хитрые конструкции на тему, что потом-то, после периода усиления, государство всё равно отомрёт (на самом деле, конечно, нет – отомрёт лишь функция классового принуждения за отсутствием самих классов). А уж оппозиции из-за «практического государственничества» генеральной линии нередко напрямую обвиняли последнюю в антимарксизме.

Теперь перечислю ещё несколько важных позиций генеральной линии. Коммунистическая партия рассматривается ею (и реально действует) как наиболее субъектная сущность в обществе, то есть: 1) как авангард рабочего класса и вообще трудящихся масс и 2) как руководящее и направляющее ядро всей системы социалистических общественных организаций. Далее, поскольку мировую революцию международные силы объединённого капитала к 1923 году успешно подавили, то социалистическое строительство ведётся с опорой на собственные силы, для чего стране необходимы экономическая автаркия и большая военная мощь. Соответственно, для обеспечения последних предпринимается максимум усилий. Далее, экономика развивается на принципах постоянного усиления планового начала и постепенного свёртывания товарно-денежных отношений. Далее, усиливается идеологизация населения и контроль над всевозможными проявлениями «свободомыслия», поскольку «естественные» представления большинства граждан о своих экономических интересах (напоминаю о пункте «2д» – господстве правых настроений в обществе) толкают их в направлении кулацкого пути развития села, нэпманского пути развития города и широкой международной торговли с капстранами. Следовательно, необходимо не только через культурную революцию, но и через идеологизацию доносить до людей, почему мы все вместе должны строить социализм к общему благу, а не пытаться индивидуально что-то урвать на традиционном капиталистическом пути развития. Ну и, наконец, генеральная линия подразумевает определённую тактическую гибкость при жёсткой общей стратегии: если мы не можем прямо сейчас организовать плановую систему, то будем временно использовать нэп, если мы не можем прямо сейчас построить великую армию, то будем временно обходиться слабыми вооружёнными силами и соответствующим образом маневрировать во внешней политике, если мы не можем прямо сейчас уничтожить фашизм, то будем временно договариваться с ним и т. п.

А теперь посмотрим, какие у нас были главные оппозиции и что из перечисленного их не устраивало.

а) Ранние левые внутрипартийные оппозиции. Под этим заголовком можно объединить «левых коммунистов», рабочую оппозицию, военную оппозицию, децистов, благо нередко это были одни и те же люди. Левыми их считают по признаку пристрастия к стихийности и антииерархичности: раз отвергается та или иная организация (госаппарат, партия, армия), отвергается порядок и дисциплина, раз поддерживается индивидуальная свобода, значит, мы имеем дело с левыми. Тонкость состоит в том, что правые-то тоже выступают за индивидуализм, только за индивидуализм владельцев собственности, индивидуализм рыночных субъектов. Это, кстати, одна из причин, по которым левые оппозиции позднее легко смыкались с правыми – если и не на почве крайне индивидуалистического рынка, то уж, во всяком случае, на почве тоже довольно индивидуалистических эгалитаризма и народничества (напомню, что они представляют собой более правый куст учений, чем комплекс учений коммунистических). Как говорил Сталин, «пойдёшь налево – придёшь направо, и наоборот – пойдёшь направо – придёшь налево».

Ну а в контексте нашей темы важно запомнить, что вся эта борьба против иерархии и диктата (а на самом деле – против организованности, порядка, дисциплины и коллективизма) пройдёт через ряд оппозиций красной нитью и сыграет свою роль как в приходе оттепели, так и в наступлении перестройки. Вполне очевидно, что ранние левые оппозиции принципиально враждебны социализму в его ленинско-сталинском понимании, как всякая стихия принципиально враждебна организации и порядку. Ещё важно вновь вспомнить, что и убеждения Хрущёва, в полном соответствии со сталинской цитатой чуть выше, выражались хаотичной право-левацкой эклектикой, и от ранних левых оппозиций он многое заимствовал тоже. Наконец, эти оппозиции романтичны и плохо дружат с реальностью; а чтобы понять, почему это бывает крайне опасно, достаточно вспомнить упорное сопротивление «левых коммунистов» подписанию Брестского мира в марте 1918 года – им неважно было, что Советской России абсолютно нечем воевать с Германией и потому она в кратчайшие сроки потерпит полный крах, им был важен только абстрактный принцип – «с империалистами не договариваемся, германскому и европейскому пролетариату помогаем своей вооружённой борьбой до последнего».

б) Зиновьевская оппозиция. Это довольно оппортунистическая штука, облик которой в тот или иной момент действительно в значительной мере определялся интересами борьбы за власть. Вероятно, поэтому какого-то понятия идеологии «зиновьевства» так и не сложилось официально, да и слова такого нет.

Тем не менее, я бы всё же выделил – наряду с оппортунистическими – также и идейные составляющие зиновьевской оппозиции. Это, во-первых, положение Зиновьева о диктатуре партии как воплощении диктатуры пролетариата (в противовес более сложной ленинско-сталинской концепции партии как руководящего и направляющего ядра разветвлённой системы советских общественных учреждений), причём в партии при этом должна сохраняться определённая внутренняя демократия (не до степени свободы фракций, но до степени полной свободы любых обсуждений). Во-вторых, это стремление Зиновьева к организации мировой революции через централизованную работу Коминтерна, сохранившееся и после 1923 года – момента объективной стабилизации мировой капиталистической системы. В-третьих, это трудноуловимый дух революционной романтики двадцатых годов, который, очевидно, стремились сохранить те, кто ориентировался на Зиновьева. В практическом плане это наиболее проявилось в неприятии дальнейшего углубления курса нэпа в середине 1920-х годов.

Как ни странно, несмотря на неустойчивость и оппортунизм самого Зиновьева, охарактеризованный мною комплекс зиновьевских идей с определённой точки зрения выглядит даже более жёстким и последовательным, чем сталинский социализм. Соответственно, впоследствии к этим идеям – без указания источника – могли обращаться те, кто желал критиковать Сталина слева, но в то же время обходиться без левокоммунистической сумасшедшинки или истерической троцкистской ненависти. Например, претензия к Сталину, что он распустил Коминтерн и предал тем самым интересы мировой революции, на первый взгляд может даже показаться обоснованной. Правда, показаться лишь в том случае, если вы, во-первых, не изучили этот вопрос как следует, а во-вторых, не постигли сущности политики как искусства возможного – но от многих ли обычных граждан или даже рядовых партийцев можно этого требовать?

Иными словами, Зиновьев, казалось бы, дарит активным левым оппозиционерам и разнообразным диванным критикам твёрдую почву под ногами, которой нечего ожидать ни от левых коммунистов, ни от троцкистов. Но в то же время комплекс зиновьевских идей лишён здоровой гибкости, и потому выстроенная в духе Зиновьева социалистическая система была бы обречена на поражение в борьбе с превосходящим классовым врагом. Это, разумеется, не мешает истинным правоверным от коммунизма критиковать сталинский социализм за его, как они считают, правый уклон – и тем самым подкапываться под его устойчивость. Сыграли ли эти взгляды свою пагубную роль в эпохи оттепели и перестройки, вопрос, но, думаю, определённый их след отыскать в контрреволюции можно. Например, абстрактные призывы хрущёвцев и ранних перестройщиков вернуться к «истинному ленинизму» были хорошей наживкой для людей с зиновьевскими представлениями о действительности.

в) Троцкизм. Разбирать сущность троцкизма в рамках данного доклада не хватило бы никакого места, поэтому я вынужден высказаться кратко. Троцкизм – это, как все должны помнить, меньшевизм, прикрытый революционной фразой. Наиболее важное следствие данной истины – Троцкий никакого социализма строить не собирался вообще, и, как и любой меньшевик, видел свою задачу в максимальном продлении жизни капитализму, работая как агент капитала в левом движении и при этом действуя с формально левой платформы (в случае Троцкого – якобы предельно левой).

В чём концептуальная враждебность троцкизма ленинско-сталинской генеральной линии? Самый ёмкий ответ – во всём. К сожалению, политико-экономический идеал троцкизма замаскирован, и поэтому мало кто осознаёт, что данный идеал весьма близко воплощён в современном Евросоюзе и, шире, в глобализованном финансовом империализме. (Точнее говоря, это идеал для учителя Троцкого, Парвуса; с точки же зрения самого Троцкого, для достижения идеала следовало бы лишь сильно увеличить в нынешнем Евросоюзе рабочее влияние). Если эту истину осознать, то ответ «во всём» не покажется вам желанием автора отмахнуться от некоего «нормального ответа».

Тем не менее, даже если мы сейчас вынесем тему Евросоюза за скобки и возьмём лишь более очевидные идеи Троцкого (вспомогательные, обусловленные либо особенностями его личности, либо его оппортунистическими интересами в какой-то момент времени), то и эти идеи будут враждебны генеральной линии буквально по всем направлениям. Например, фанатичный, всеобъемлющий антисталинизм Троцкого послужил неисчерпаемой сокровищницей пропагандистских материалов для всех врагов сталинского социализма, от Хрущёва до американских антикоммунистических пропагандистов, которые использовали в битве за умы множество троцкистских по происхождению нарративов. Или взять неутомимое бюрократоборчество Троцкого (который сам-то, находясь на высших постах, в полный рост проявлял бюрократизм в самом плохом смысле слова) – оно, если хоть чуточку подумать, представляет собой орудие против всякой организации внутри социалистического общества вообще. В этом смысле Троцкий смыкается с ранними левыми оппозициями, с той лишь разницей, что те выступали за стихийщину и народничество искренне, а Троцкий – с прямой целью сокрушения социализма.

г) Правая оппозиция. Это – сущность весьма широкая, но объединять её под одним ярлыком вполне правомерно, поскольку все разновидности правых имеют общее разногласие с генеральной линий. А именно – все они хотят в той или иной степени защитить рынок и возражают против курса на усиление планирования и централизации, на свёртывание товарно-денежных отношений, на реализацию крупных проектов, не приносящих быстрой финансовой отдачи или же отдачи в виде быстрого повышения уровня жизни населения. Иными словами, правая оппозиция внутри левого спектра – это как минимум сторонники наличия элементов капитализма в социалистической экономике.

Вряд ли стоит тратить время на подробное объяснение, каким образом взгляды и действия правой оппозиции повлияли на правый поворот в СССР – вы должны прекрасно это знать и без меня. В конце концов, если произошла всеобъемлющая реставрация капитализма, то, наверное, отсюда железно следует вывод, что победили правые. Другое дело, что абсолютное большинство из них вряд ли стремилось зайти так далеко (мы ведь говорим про относительно «наших» правых, то есть правых в околокоммунистической среде) – но лавину-то они своими долгими стараниями стронули, и она их под собой погребла.

Зато я обращу ваше внимание на отдельный момент из комплекса правых идей, связанный с акцентом на потребительство. О чём идёт речь? Если ваша страна находится во враждебном окружении, если при этом она отстаёт от блока ведущих капиталистических государств по военной мощи и уровню производства, если социальный сектор и общественные фонды потребления в стране ещё толком не развёрнуты – то в этом случае всякие там обещания в кратчайшие сроки организовать гражданам потребительский рай в ущерб всему вышеперечисленному мы должны проводить по правому, капиталистическому ведомству. Триста плохих и одинаковых сортов колбасы вместо космоса, ГЭС, танковых армад и бесплатной медицины – на это легко покупаются слабо идеологизированные и плохо образованные массы, не понимая ни того, что в реальности плохая колбаса счастья им не принесёт, ни того, что космос, ГЭС, танки и уж в особенности медицина – это тоже путь к колбасе, только более долгий и колбаса будет хорошей, ни, наконец, того, что массам предлагается променять всесторонне развитое социалистическое общество не просто на плохую колбасу, но на плохую колбасу в сочетании с империалистической зависимостью – а в результате водворения последней они могут утратить доступ даже и к вожделенной колбасе тоже.

Флагманом такой вот ловли обывателей на колбасу в довоенную эпоху был Бухарин (и очевидно, что если бы возобладал бухаринский путь развития, Гитлер затем беспрепятственно захватил бы СССР как готовую аграрную колонию), в послевоенную – Маленков, элементы этого подхода применял и Хрущёв («сократим армию – блинов налопаемся!»). Наконец, в позднесоветский период веру граждан в капитализм мощно подпитывали враги в советском пропагандистском аппарате, на все лады подсвечивая прелести западного потребительства, нередко мнимые. Учитывая потребительский соблазн – ведь в любом обществе хватает желающих получить всё и сразу – мы обязаны сделать вывод, что без специальной работы с массами господство правых настроений в обществе (опять смотрим на пункт «2д») будет только усиливаться. Что мы, собственно, в позднесоветский период на практике и наблюдали. Таким образом, констатируем, что потребительскую тему правая оппозиция в СССР всегда внедряла весьма успешно.

В рамках пункта о правой оппозиции стоит отдельно упомянуть и меньшевизм, который для начального понимания можно просто считать более правым направлением, чем бухаринство. Если бухаринство – это государственно-капиталистическая система под управлением компартии, то меньшевизм исключает из этой формулы партию, а сам является более оппортунистическим, готовым при случае смещать экономическую модель ещё дальше вправо, в глубины рынка. А между тем, несмотря на очень плохую совместимость меньшевизма и советского социализма, высока была степень влияния меньшевиков в раннесоветском госаппарате и в науке (в том числе, например, в Госплане и в экономической науке, то есть на ключевых в заданном контексте позициях), причём это было неизбежное явление ввиду крайнего дефицита у советской власти образованных квалифицированных кадров. Естественно, это означало, что препятствия на путях строительства социалистической экономики становятся ещё выше – ведь многие строители попросту не хотели её строить, даром что по должности были обязаны это делать.

д) Национал-уклонизм. Конкретно под названием «национал-уклонистов» наиболее известны партийные деятели Украины и Грузии, в первые годы советской власти стремившиеся максимально обособиться от центра, а в идеале превратить свои республики в независимые государства. Если же обобщать, то те классические национал-уклонисты воплощали в себе две родственные тенденции, которые стали если не бичом, то уж во всяком случае фамильным привидением советского государства на всём протяжении его истории. Эти две тенденции – национализм и децентрализация, и сторонников таковых среди партийно-государственного аппарата, а тем более среди творческой интеллигенции и прочей наиболее образованной публики, к несчастью, всегда было слишком много.

На поверхностный взгляд то и другое может показаться чем-то очень «левым», благо из наследия классиков можно нахватать достаточно цитат националистического и децентрализаторского толка. «Ведь разве право наций на самоопределение не должно быть священным для коммуниста?!» – риторически воскликнут некоторые нахватавшиеся таких цитат романтики от коммунизма. Увы для них, нет, не должно; как минимум классовый интерес важнее национального (о чём классики тоже сообщали публике неоднократно), ну а как максимум мы за минувшее столетие уже имели прорву случаев наблюдать, что национализм, особенно ориентированный на отделение территорий, а не на собирание земель – это в основном правобуржуазная полянка. Больше того, основой для строительства социализма и коммунизма в любом случае является единство действия, в том числе единство действия народов, и чем более вразнобой действуют самоопределившиеся нации, тем слабее будут их успехи в строительстве. Это не говоря даже о том, что внешний враг точит зубы на всех на них сразу, и у него-то с единством действий против пролетариата существенных проблем не было никогда. Ну а кроме того, именно романтикам-то и следовало бы крепче остальных помнить, что конечная цель коммунистического государственного строительства – Земшарная Республика Советов.

То же и с децентрализацией: даже если регионы добиваются увеличения полномочий без какой-либо националистической подкладки, по факту они всё равно просто стремятся побольше от центра брать и поменьше ему отдавать – а это означает невозможность осмысленного планирования экономики в масштабах всего государства, сокращает возможности реализации общегосударственных проектов, да и попросту приводит к превращению местных руководителей в региональных баронов, воображающих, будто та или иная область существует для их личного прокормления. Ещё одно неочевидное следствие роста децентрализаторских настроений – если децентрализаторские идеи начинают доминировать в самом центре, то это верный сигнал принципиальной неспособности союзных руководителей к управлению как таковому. В противном случае они бы от полномочий и территорий не избавлялись, а использовали бы их в интересах дальнейшего развития общества и государства.

Меж тем большевики с самого начала стояли перед грандиозной проблемой собирания охваченных буржуазным национализмом бывших имперских территорий, которые их недостойные предшественники уже успели раскатить по всем углам, словно бусины с разорванной нитки. Не менее грандиозной задачей было разрешить национальный вопрос и в других аспектах, помимо сепаратизма – то есть на практике уравнять в правах все национальности, произвести культурный подъём на самых диких окраинах и т. п. Справиться со всем этим, подавив в том числе происки национал-уклонистов и подобных им деятелей, Ленину и Сталину в целом удалось. Но мы не можем забывать, что Советский Союз с самого начала был весьма аморфным образованием, смётанным на живую нитку, и чтобы сплотить его по-настоящему, опять-таки требовалось постоянно решать неизвестные прежде практические проблемы и постоянно затрачивать на это новые дополнительные ресурсы.

К сожалению, и в этой области всё в итоге произошло по уже знакомому нам образцу: вроде бы главные сложности к середине пятидесятых годов удалось уже преодолеть, но нет, буквально в последний момент противнику удалось переломить ход событий в свою пользу. Децентрализаторские идеи возобладали в СССР уже при Хрущёве, предпринявшем в этом направлении множество разнообразных шагов. Национализм же накапливал силы более подспудно, заявив о себе в полный голос только в перестройку – но, как показали, например, бериевские национал-либеральные реформы весны 1953 года, при условии поощрения сверху был готов выйти из подполья в любой момент.

е) Беспринципные оппозиции. В узком смысле слова к этой группе можно отнести людей, которых у нас обычно ищут в позднем Советском Союзе – мол, зажиревшая партократия решила, что социализм мешает ей захапать народную собственность и процвести уже по-настоящему, как процветают элитарии капиталистических стран, после чего избавилась от социализма. На самом-то деле подобных кадров было полным-полно и в раннем СССР – уже в двадцатых годах многим новоявленным представителям советской элиты, только-только попавшим из грязи в князи, начало казаться, что пора бы им уже зажить по-настоящему, по-заграничному. Собственно, заговор военных и во многом заговор в НКВД – они именно из этой беспринципной оперы, что и логично: откуда взяться какой-то партийной принципиальности у кадров вроде Тухачевского, которые всего лишь пользовались революцией во имя собственной карьеры, или Ягоды, которые хоть и были вовлечены в революционную борьбу, но до Октябрьской революции чрезвычайно далеко отстояли от большевизма?

В широком же смысле слова в беспринципное болото свалились в первой половине тридцатых годов многие продолжавшие активничать бывшие идейные оппозиционеры, поскольку, как показали те же Московские процессы и иные громкие дела, эти граждане готовы уже были идти на что угодно, вплоть до вредительства, террора и оптовой распродажи Родины и социализма внешнему врагу, лишь бы только свалить сталинскую группу и захватить власть. Так их тогда официальная пропаганда и оценивала – что речь давно уже не идёт о какой-то идейной борьбе, что фигуранты процессов постепенно превратились в безыдейную банду убийц и шпионов на службе мирового капитала. Но разве репрессии могли выбить всех подобных личностей, учитывая как неадекватную форму самих репрессий, так и тот факт, что жаждущие безудержно хапать постоянно воспроизводятся в заметных количествах, пока мы ещё остаётся на стадии раннего социализма?

И вот с хрущёвских времён друзья и наследники подобных перерожденцев принялись лить народу в уши сказочки, будто это кровавый маньяк Сталин из чистого злодейства и безумия возвёл чудовищный поклёп на тысячи кристально честных коммунистов. На какое-то время общественность этим сказочкам даже поверила, не замечая, что, по странному совпадению, число всяких хапуг с солидным общественным положением после «разоблачения» Сталина начало быстро увеличиваться. Но сегодня-то все прекрасно понимают, что точно такие же безыдейные наёмники мирового капитала с партбилетами в карманах по той же схеме и с той же целью уничтожили на рубеже восьмидесятых – девяностых годов социализм, соцлагерь и Советский Союз, причём, за исключением отдельных особо ушлых граждан, даже не получив в обмен за своё предательство ничего серьёзного. (Горбачёв, к примеру, считал, что реклама пиццы и личный фондик из НАСТОЯЩИХ ДОЛЛАРОВ – это куда лучше роли предводителя человечества на дороге в Светлое Будущее, и даже, если уж мы обсуждаем безыдейную плоскость, лучше, чем власть над половиной мира. Приоритеты у хапуг бывают очень своеобразные).

Таким образом, особого рода препятствием на путях социалистического строительства была и будет ещё и такая вот беспринципная оппозиция – масса персонажей, притворяющихся «своими», но мечтающих лишь о личном обогащении и потреблении на уровне империалистической элиты и готовых продать за реализацию этой своей мечты всё на свете. Это препятствие тоже не было предусмотрено в марксизме заранее, и, полагаю, стало для советского руководства весьма неприятным сюрпризом. А сегодня этого препятствия, напротив, все боятся даже чрезмерно – мол, вот вы, товарищи коммунисты, хотите через партию взять власть, а где гарантия, что партийцы опять не поступят так же, как сорок лет назад? Ах, нету гарантии, кроме перекрёстного контроля различных учреждений и народных масс, ну тогда фигня всё это, тогда мы лучше на диване посидим. Поэтому можно с прискорбием констатировать, что исторический фактор беспринципной оппозиции привнёс в сегодняшний день ещё одно, новое препятствие для развития социалистической революции и социалистического строительства – широко распространившуюся в народе фобию перед партией как институтом.

ж) Космополитизм. Я всё же оформил это как отдельный пункт, хотя какой-то специальной «космополитической оппозиции» у нас не имелось, тем более до войны. Космополитизм – это лишь черта, присущая практически всем оппозициям и ярко выраженная у большинства из них. Сделал я это для того, чтобы подчеркнуть её особую важность.

Берётся она, понятное дело, из базового марксистского положения о транснациональном, мировом характере пролетарской революции. В основе-то это положение верное, но, как и всякое очень общее положение, истолковать его можно сколь угодно неправильным образом – вот, в частности, в космополитическом духе. А как же этот дух выглядит и проявляет себя в общественно-политической реальности?

Космополитизм есть представление о себе как о гражданине мира, не скованном национальными границами, культурами и обязательствами. На первый взгляд это вроде бы хорошо коррелирует с пролетарским интернационализмом и мировой революцией, однако даже на второй, оставаясь в пределах абстракций, становится понятно, что космополит ментально слишком напоминает кочевника и потому не очень в состоянии что-то созидать, в том числе и строить социализм: с точки зрения кочевника, если где-то что-то плохо, надо перебраться туда, где хорошо, а вовсе не улучшать ситуацию на местах. То же самое и с национальными культурами – космополит скорее отвергает их в пользу какой-то ещё не созданной (или как минимум искусственно обеднённой на современный голливудский манер) общемировой культуры, чем наследует им всем сразу, особенно если это красный космополит, вульгарно понявший идею пролетарской культуры и решивший, будто та противостоит всему прежнему культурному наследию человечества.

Если же переходить от абстракций к конкретике, то между социализмом и космополитизмом возникают ещё два крайне существенных разногласия. Во-первых, единовременная мировая революция не состоялась, и большевики пришли к необходимости сначала строить социализм в отдельно взятой стране. А это означало, что возникает территориально ограниченное социалистическое Отечество, и, стало быть, отвергаемые космополитом концепции национальных границ и обязательств остаются в силе по меньшей мере до тех пор, пока Красная Армия не освободит весь мир. Во-вторых, космополиты-то у нас были липовые, ибо быть гражданином мира для них на деле означало быть гражданином «единственной развитой и достойной» части мира, то есть Запада. В переложении на красную идею это выглядело так, что революция в Англии, Франции, Германии имеет самостоятельное значение, а уже в России – нет; это в лучшем случае промежуточная остановка на путях революции в Европу, а в худшем – неинтересное недоразумение. Странная аллегория про Россию как вязанку хвороста в пожаре мировой революции – это оно; образ-то дурацкий, но если перевести его с языка придумавших его правых пропагандистов, стремящихся вызвать в массах неприязнь к революционерам, то мы получим то, что я сейчас попытался объяснить. С точки зрения Троцкого, революционная Россия неинтересна, если она не идёт освобождать европейский пролетариат, потому что она слабая, отсталая, бескультурная и вообще не нравится истинным прогрессивным западофилам и персонально Льву Давыдовичу.

Таким образом, многие оппозиционеры, неправильно понявшие концепцию пролетарского интернационализма, становились космополитами и оказывались во враждебной позиции по отношению к социалистическому строительству в СССР по всем перечисленным мною параметрам. Для кочевника это строительство – слишком сложная затея; для поклонника обеднённой эклектичной мировой или тем более вульгарно понятой пролетарской культуры сталинское искусство – пошлость, а сохранение народных культур – глубокая реакция; для человека, отвергающего границы, концепция Отечества, хоть бы и социалистического – чистое зло; и, наконец, для западофила отошедшая от Запада Россия являет собой сосуд мерзости, пусть даже эта Россия – социалистическая, а Запад – капиталистический. Конечно, носители таких взглядов тоже в меру сил препятствовали строительству социализма в СССР, особенно по миновании двадцатых годов, когда советское общество стало по внешней форме обретать квазиимперский характер.

Выводы. По итогам большого параграфа об оппозициях хотелось бы подчеркнуть два момента. Во-первых, мы увидели, что все раннесоветские оппозиции так или иначе тянут в капитализм – либо потому, что они вообще так задуманы (как правые или беспринципные оппозиции), либо потому, что по своей прямолинейности, наивности, а то и просто глупости они неизбежно проиграют борьбу с капиталистическим миром (как ранние левые оппозиции). Во-вторых, обращаю особое внимание, какое количество оппозиций существовало даже только непосредственно во власти и только в первые двадцать лет советской истории. Количественно, возможно, сторонники всех этих оппозиций уступали сторонникам генеральной линии (но и то не факт) – но ведь и значительное меньшинство в состоянии серьёзно влиять на политическую обстановку в стране, если оно значительное.

И, соответственно, риторический вопрос – так удивительно ли, что мы пришли куда пришли, даже если не учитывать огромное множество других вредных факторов, рассматриваемых мною в этом докладе?

5. Низкий уровень партийно-государственного управления. Любопытно, что и этот фактор остаётся на периферии внимания: наша классическая коммунистическая картинка – «угнетаемый народ сверг эксплуататоров, тут же развернулся во всю мощь своего таланта и, что совершенно естественно, в два счёта достиг грандиозных успехов, построил промышленность, выиграл войну и полетел в космос». На самом деле грандиозные успехи социалистического строительства – это чудо; объективно обусловленное, конечно, потому что эксплуататоры действительно мешают народу процвести и всё время подменяют общее дело личной выгодой, но чудо. Ибо ещё Владимир Ильич в 1917 году написал (статья «Удержат ли большевики государственную власть?»), что мы не утописты и понимаем, что кухарка не может прямо сейчас просто так взять и начать управлять государством. А ей пришлось. Причём в роли таких кухарок оказывались не только собственно кухарки, но и революционные интеллигенты; а это иногда для дела практического управления кадры даже похуже обыкновенных кухарок из глубин необразованного народа. Кухарка-то хотя бы имеет весьма полезную практику управления собственной кухней…

Понимание неизбежно низкого уровня кадров периода первых двух десятилетий советской власти прямо следует из параграфа 2 (о состоянии народа перед революцией) и немного из параграфа 1 (о состоянии марксистской теории). А в текущем параграфе не повредит ещё подчеркнуть на всякий случай, что партийно-государственный аппарат в основном из народа и комплектовался – а из кого ещё? Большевики ведь прилетели не с Марса. Поэтому до завершения начальных этапов культурной революции (повышения общей образованности населения, создания новой социальной среды) и до приобретения опыта неопытными кадрами потенциальная успешность социалистического строительства сильно ограничивалась очень низкой квалификацией строителей. Особенно это касалось низовых звеньев (кстати, не забываем, что советский аппарат – это не только территориальное, но и производственное управление, о чём по нынешним временам забыть легко) и национальных окраин (где проблема качества управления множилась ещё и на проблему национализма, отнюдь не желавшего так уж легко слушать центр и воспринимать его порядки). Никуда не годный уровень управленческих кадров в самые первые годы революции стал также одной из основных причин прибегнуть к нэпу – государственный аппарат, на который Ленин столь горько жаловался в своих последних работах, конечно же, объективно не мог взять на себя тогда полноценное управление страной. А из всего сказанного вытекает, с одной стороны, представление о двадцатых годах как о потерянном для непосредственного строительства социализма десятилетии, а с другой – о том, что в условиях России как изрядно отсталого государства это десятилетие было бы потеряно неизбежно. Некому было сразу и по-настоящему строить социализм, никто этого не умел и, по общей темноте народа, этого тяжёлого наследия царского режима, уметь и не мог. Требовалось время, чтобы это хоть как-то исправить, прежде чем приступать к реальному строительству.

Ещё одна тонкость несколько другого рода – первоначальная неготовность большевиков к необходимости постройки государственного аппарата, далеко превосходящего по своей мощи бюрократические аппараты буржуазных государств. Теория постулировала быстрое отмирание государства после пролетарской революции, а практика показала, что всё совсем наоборот – социалистическое государство должно усиливаться, как по причине дальнейшего обострения классовой борьбы (вспоминаем параграф 3), так и по причине того, что государство – организующая сила общества, а в социалистическом обществе требуется организовывать намного больше, чем в капиталистическом. На эту тему я уже начал говорить в пункте «1в» (об ошибках теории), а здесь добавлю следующее. Во-первых, сначала строительство социалистического государства носило даже черты импровизации, что особенно негативно проявится в истории с ВЧК, о которой ниже. Во-вторых, теоретическая ошибка марксизма относительно роли государства обошлась нам не только в дополнительные шероховатости и задержки на заре советской власти, но регулярно всплывала и впоследствии. Например, маниакальное стремление Хрущёва ослабить государственный и партийный аппарат, а равно силовые структуры, в немалой степени коренилось именно в этом источнике и сопровождалось отсылками на якобы «возвращение к ленинизму» после «сталинских извращений». Таким образом, вот ещё одно практическое препятствие социалистическому строительству в СССР: аппарат выстраивали в том числе люди, убеждённые, что делают нечто вредное и противное марксистской теории. Трёх десятилетий сталинского руководства не хватило для того, чтобы новое представление о социалистическом государстве закрепилось в умах окончательно.

Ну и завершу параграф более развёрнутым комментарием о революционной интеллигенции. Если одни партийцы были одновременно хорошими революционерами и хорошими строителями, а, скажем, Ленин и Сталин – гениями в обоих аспектах, то другие члены партии, даже поскитавшиеся по царским тюрьмам и добравшиеся до партийных верхов за реальные заслуги, оставались не более чем революционными публицистами и ораторами и ни на какие другие роли не годились. Отсюда любовь к дискуссиям и нелюбовь к практическому делу у многих членов оппозиций (понятно, что в оппозиции люди уходили в том числе потому, что не находили себе места в рядах строителей нового общества, и им начинало казаться, будто это потому, что общество строится неправильное). Отсюда такой феномен, как Троцкий – невероятный склочник, демагог и нарцисс, практическое руководство которого состояло сплошь из оглушительных провалов, несмотря на дутую репутацию «создателя Красной Армии». Уж наверное, пустые болтуны не есть примета только социалистической политики и аппарата, но, однако, свой вред в ранние годы советской власти они нанесли, да и потом регулярно оказывались на первых ролях – чего стоят «народный демагог» Хрущёв и «интеллигентный демагог» Горбачёв, а также и явление, известное сегодня как сусловщина…

6. Правовой нигилизм. Этот фактор не замечается практически вовсе – может быть, потому, что правовой нигилизм и сегодня весьма укоренён в массовом сознании, в том числе в сознании коммунистов. В самом общем виде правовым нигилизмом следует считать пренебрежение не только к собственно законам, но вообще к любым правовым актам и даже неофициальным правилам, если они рассматриваются как нечто эквивалентное закону (например, современные уставы наших маленьких коммунистических партий считают нужным соблюдать далеко не все их члены). И наоборот, поражённые правовым нигилизмом граждане очень любят всяческое порешание вопросиков между своими пацанами, неформальные понятия, которыми можно манипулировать так, как удобно самому наглому, и тому подобную гадость.

Из такого описания легко понять, что правовой нигилизм не только сильно способствует росту преступности и затрудняет борьбу с ней, но и, например, мешает наладить нормальную работу госаппарата, о которой мы только что говорили в 5-м параграфе. Потому что сидит такой вот нигилист где-нибудь в низах управленческой структуры и совершенно игнорирует поступающие сверху распоряжения, либо умышленно саботирует их, либо извращает так, как ему нравится; а регулярное законодательство для него и вовсе не существует. В наиболее широком, философском аспекте правовой нигилизм обеспечивает закрепление в сознании граждан и распространение по обществу того, что я называю «злокачественной свободой» – это когда человек полагает, что делать он может всё что в голову взбредёт, ибо таково его священное право уникального индивида, а как это сказывается на окружающих, на общественно полезном деле, на чём угодно, ему совершенно наплевать.

А между тем в России с правосознанием и так-то никогда не было слишком хорошо, а в революционную эпоху с ним произошла просто катастрофа. По объективным причинам, конечно. Во-первых, это совершенно естественное следствие краха старой России и восьми лет империалистической и гражданской войн (о чём уже отчасти говорилось в пункте «2г», об ожесточении населения). Во-вторых, русская деревня даже в последние десятилетия Российской империи не была толком охвачена правоохранительным контролем; относительный порядок в ней держался на традиционных культурных нормах, но они постепенно истончились и затем рухнули вместе с прежней Россией. К тому же на это наложились процессы урбанизации (вспоминаем пункт «2в») – только что перебравшийся в город крестьянин нередко начинает полагать, что от влияния старых культурных норм он сбежал, а городские порядки ему не указ. В-третьих, опять же следует вспомнить об ошибках теории: полагая возможным скорейшее отмирание государства, тогдашний марксизм вовсе уж пренебрежительно относился к праву как неизбежному спутнику государства – и, например, Владимир Ильич, даром что сам являлся юристом, в определённый период был в этом плане поразительно беззаботен и утверждал совершенно ужасные вещи. Например, в работе «Как организовать соревнование?» (декабрь 1917 года) Ленин пишет, что секрет успеха борьбы со всякими безобразиями – это как раз живое разнообразное творчество масс: мол, в одном месте сознательный народ посадит жуликов в тюрьму, в другом – поставит точно таких же жуликов за такое же точно деяние «чистить сортиры», в третьем – расстреляет, в четвёртом – строго предупредит, и оное предупреждение окажет на жуликов целительное воспитательное воздействие. И вообще, народ сам со всеми проблемами замечательно разберётся, без всякого там специального аппарата, инициативой снизу, если каждая мелкая коммуна, соревнуясь друг с другом, будет отыскивать наилучшие способы устройства новой жизни. (Уточню на всякий случай, что в рамках регулярного упорядоченного общества инициатива снизу – это хорошо, и система должна быть построена так, чтобы поощрять здоровую инициативу; я здесь порицаю именно анархию и стихию).

Конечно, от этих легкомысленных иллюзий Ленин избавился очень быстро, и в более поздних работах мы найдём у него уже совершенно противоположные утверждения, лишённые всякой народнической романтики и веры в стихию. Для примера приведу письмо 1922 года «О “двойном” подчинении и законности», где Ленин, словно самый хмурый законник и авторитарий, растолковывает товарищам по Политбюро, что прокуроры могут назначаться в регионы только из центра, никаким образом не могут быть ограничиваемы региональными властями в своих надзорных правах, а законность в стране должна быть единообразна. Замечательная цитата: «Нет сомнения, что мы живём в море беззаконности и что местное влияние является одним из величайших, если не величайшим противником установления законности и культурности». Подписываюсь руками и ногами. Но ведь с этого надо было начинать…

Тем не менее, анархический и нигилистический джинн был уже выпущен из бутылки (да, собственно, никогда в ней толком и не сидел), а потому «свободолюбивые» наклонности граждан так и не были искоренены до самого конца социалистической эпохи. Хуже того, этим искоренением власти занимались довольно-таки непоследовательно, то вставая на позицию «к людям надо помягше, а на вопросы смотреть ширше», то, напротив, врубая политику самого сурового подавления. Именно поэтому в стране регулярно случались мощные вспышки уголовной преступности худшего сорта (например, послевоенная и позднеперестроечная), именно поэтому уголовная преступность в СССР даже в спокойные периоды была значительно выше, чем в ряде европейских стран (как социалистических, так и буржуазных), именно поэтому экономическая преступность постоянно разъедала советскую экономику (примеров чему несть числа от нэпа и до перестройки) и даже послужила прямым фактором падения советской власти (кто создавал ещё в брежневские времена искусственный дефицит, как не всякие жуликоватые завмаги?), именно поэтому советский партгосаппарат довольно долго творил что хотел и к адекватному уровню управляемости был худо-бедно приведён только перед самой войной. Понятно, что строительству социализма и коммунизма всё это совсем не способствовало – ни в раннесоветский период, ни в позднесоветский. А к тому же нормальным, не-анархически настроенным советским гражданам сомнительное положение с законностью нравиться не могло – и это тоже понемногу подтачивало легитимность советской власти в глазах той части масс, что требовала наведения порядка, особенно в отношении жуликов и спекулянтов.

Как вы понимаете, мы сейчас перебрасываем мостик к бездонной теме репрессий. Что получится, если наводить порядок будет поручено таким же анархо-нигилистическим или шкурно-жуликоватым элементам? То-то и оно…

Александр ХАЙФИШ