XX съезд: как мы до него докатились, часть 1

Эта публикация представляет собой 1-ю часть полной версии выступления Александра Хайфиша на Политклубе «Трудовой России» 5 июля 2026 года. В свою очередь, публикуемый доклад о глобальных предпосылках XX съезда КПСС является логическим продолжением весеннего доклада автора о хрущёвской речи на том съезде и некоторых её последствиях.

Ссылки на весенние выступления: 1 – в марте, 2 – в апреле.

Введение. В предыдущем выступлении, посвящённом непосредственно докладу Хрущёва на XX съезде, я неоднократно подчёркивал, что доклад этот не взялся из ниоткуда, а также называл некоторые причины, приведшие к его появлению. Однако тогда я упоминал причины в основном локальные. Сегодня же я предлагаю посмотреть на явление с максимальной высоты и выяснить, какие самые общие причины вызвали правый поворот в СССР в пятидесятые годы (напоминаю, что доклад Хрущёва я рассматриваю как его главный символический момент) и какие этот поворот имел последствия.

Сразу скажу, что практически по каждому пункту, который я буду затрагивать в рамках своего доклада, можно написать целую книгу, а то и многотомник. Поэтому сегодня я буду схематичен, в детали и аргументацию углубляться не стану, а просто широко обрисую всю огромную проблему причин возникновения ползучей контрреволюции в СССР, а отчасти – также причин её развития и итоговой победы.

И – очень важное предуведомление. По прочтении доклада может показаться, будто силы и факторы, противостоявшие проведению в Советском Союзе ленинско-сталинской генеральной линии, были настолько могучи, что генеральная линия была обречена, да и вообще непонятно, как она могла реализовываться столько времени. На такой манер мой доклад воспринимать не надо: просто о факторах, действовавших в пользу социалистического развития, я здесь говорить почти не буду. Но на самом-то деле должно быть понятно, что генеральная линия потому и могла проводиться в жизнь, потому и добивалась огромных успехов, что в целом была правильной, что трудящиеся классы видели её правильность, ощущали эту правильность на себе, реализовывали генеральную линию сами, что средства производства уровня XX века позволяют строить социалистические экономики, достаточно сильные, чтобы противостоять превосходящим силам буржуазного мира и побеждать их, что социалистическая культурная революция в принципе позволяет добиваться над буржуазным миром также и культурной гегемонии. Все эти преимущества позволяли до поры до времени подавлять и ликвидировать перечисляемые мною ниже бесчисленные правые и вообще неконструктивные тенденции в обществе. Да и символизируемый докладом Хрущёва правый поворот тоже не был предопределённостью – он всего лишь имел значительную вероятность, и если бы существовало множество параллельных миров, содержащих нашу реальность по состоянию на начало 1953 года, то во многих из них правого поворота так бы и не случилось, тем более в столь радикальной форме.

К несчастью, в нашей реальности правый поворот состоялся, и мы обязаны выявить максимум работавших на контрреволюцию тенденций, чтобы извлечь из истории опыт и в следующий раз по возможности всех этих тенденций избежать, подавить их, найти против них противоядие.

I. Глобальные факторы

Начнём с самых общих проблем, которые подлежали обязательному решению при начале строительства социализма в СССР и по ходу дальнейшего его развития. Таких проблем – а вернее, комплексов проблем – я назову две. Если наклеивать на эти комплексы краткие ярлычки для лучшего запоминания, то можно условно назвать их «теория» и «народ». В полной мере с данными комплексами проблем справиться не удалось, что и обеспечило возможность правого поворота после смерти Сталина.

1. Проблемы коммунистической теории. Этот комплекс проблем в его нынешнем состоянии я весьма подробно освещал в работе «Предисловие к ненаписанному учению необольшевизма». А сегодня я постараюсь кратко его охарактеризовать применительно к первой половине советской истории.

О чём вообще идёт речь? Можно сделать грубое утверждение, что Советский Союз являлся идеократическим государством, а советское общество являлось идеократическим обществом; то есть что их структура, управление ими, их внутренняя жизнь определялись некоторой идеологией, ядром которой был марксизм-ленинизм. В реальности всё было значительно сложнее, но нам достаточно признать факт стержневой роли коммунистических идей для СССР, а позднее также стран и народов соцлагеря. А отсюда со всей очевидностью следует, что проблемы идеологии (проистекавшие, помимо прочего, из состояния коммунистической теории на тот или иной момент) чрезвычайно серьёзно отражались на состоянии советского общества и государства.

Итак, с какими же проблемами такого рода приходилось иметь дело раннесоветскому обществу?

а) Отсутствие рецептов строительства социализма и коммунизма. Классический марксизм занимался в основном поиском и раскрытием объективных законов развития мира и человеческого общества – например, если оставаться в интересующем нас контексте, разработал концепцию истории развития общества как истории классовой борьбы, объективно обусловленной действием материальных факторов. Из этой концепции следовало, что под занавес капиталистического этапа человеческой истории пролетариат должен покончить с капитализмом, завладев средствами производства, и построить затем коммунистическое общество. Но вот как именно, по каким планам и схемам пролетариат должен его строить и даже что конкретно должно получиться в результате строительства, особенно на промежуточных этапах – на этот счёт Маркс и Энгельс оставили очень мало указаний (кое-что можно найти в «Коммунистическом манифесте», «Принципах коммунизма», «Критике Готской программы»), а иногда основоположники и вовсе стремились избегать в этой сфере какой-либо определённости. Более того, хотя концептуально из классического марксизма вполне себе следовало, что коммунистическое общество строится сознательно, невнимательный марксист мог не уловить даже этого, продолжая вместо того уповать на «объективно обусловленный естественный ход вещей».

Дореволюционный ленинизм тоже занимался по преимуществу иными вопросами, чем программой строительства социализма, хотя всё же успел фундаментально обогатить теорию и в этой области тоже, выработав концепцию партии-авангарда («Что делать?», 1902). Тем не менее – что совершенно понятно – детальные разработки Ленина по части практики строительства социализма приходятся уже только на послереволюционный период. Период этот оказался краток, поскольку болезнь выключила Ленина из активной работы (а вскоре и из жизни) уже в начале 1923 года – и, стало быть, даже и после Ленина в активе теории осталось весьма немного планов коммунистического строительства, освящавшихся бы чьим-то неоспоримым авторитетом. Более того, почти полное отсутствие таких планов и весьма ограниченные представления об образе нового общества на самом-то деле ещё при Ленине – буквально с первых дней Октябрьской революции! – вызвали острую конкуренцию различных идей и мнений на сей счёт, причём как внутри партии, так и среди широких масс участников строительства социалистического общества. А едва начавшись, потом эта конкуренция не стихала уже никогда, а время от времени приобретала чрезвычайно острые формы.

Собственно, в этом и заключается первая проблема. Если вы смутно представляете, что именно вы хотите построить, и уж почти совсем не знаете, как конкретно это требуется делать, то естественно, что и по ходу дела будет совершаться множество ошибок, и, что куда хуже, в этой борьбе периодически будут брать верх люди и направления с самыми неадекватными или напрямую вредительскими представлениями о методах строительства и его условно конечной цели. В случае с победой Хрущёва случилось именно это, причём Хрущёв ещё и напрочь дискредитировал и упрятал с глаз долой все имевшие место при Сталине теоретические наработки, чем совершенно обезоружил партию и значительно облегчил дальнейшее развитие контрреволюции. Кстати, для нас сегодняшних это тоже очень важно. Например, выбор между Сталиным и Троцким – это вовсе не какие-то ничего не значащие ролевые игры в революционеров прошлого, как часто пытаются представить дело маскирующиеся троцкисты; нет, это прежде всего принципиальный выбор концепции и образа того общества, которое мы намереваемся построить на смену существующему сейчас.

б) Ранняя революция и культ «развитого Запада». Классический истмат предполагает, что социалистическая революция должна совершаться в промышленно развитой стране, передовой в смысле технического и социального развития по сравнению с основной массой государств мира – а, значит, ещё и обладающей довольно высокой экономической и военной мощью относительно своего окружения. Если же мы говорим не об эпохе молодого Маркса, а о рубеже XIX-XX веков, то к тому времени данная концепция даже усилилась в смысле общей развитости предполагаемых европейских революционных сил: пролетариат передовых стран мира стал на тот момент явно более многочислен, образован и культурен по сравнению со временами «Коммунистического манифеста».

Однако на практике социалистическая революция свершилась в России – далеко не самой передовой стране, с относительно более слабой по сравнению с ведущими странами промышленностью, с абсолютно преобладающей ролью аграрного сектора, с чудовищной отсталостью социального сектора (менее грамотный в сравнении с европейским пролетариат и совершенно неграмотное крестьянство, исключительная бедность основных масс населения и т. п.). Даже если мы чисто гипотетически предположим, что, несмотря на неравномерность развития различных стран в эпоху империализма, российский капитализм всё-таки успел бы через какое-то время забросить Россию в отходящий (на самом деле уже безвозвратно ушедший) первый эшелон империалистических государств, то и в этом случае Октябрьскую революцию следовало бы классифицировать как раннюю, то есть произошедшую до момента, предполагавшегося классическим истматом. Если же мы более обоснованно сочтём, что Россия уже стала к 1917 году безнадёжной полупериферией, не имеющей шансов подняться до статуса империалистического центра, то тогда Октябрьская революция и вовсе являлась «революцией против теории» в чистом виде. Конечно, Ленин к тому моменту успел усовершенствовать теорию дополнениями о слабом звене империалистической цепи и о союзе с крестьянством, но теоретических ответов на вопрос «как строить социализм в отстающей стране?» от этого автоматически не появилось.

Всё это означало, во-первых, что победившие в России социалистические силы опять оказывались в ситуации, применительно к которой у них не было готовых рецептов. Для нас нынешних самоочевидна триада начального социалистического строительства «индустриализация – коллективизация – культурная революция»; но она стала классической лишь к сороковым годам XX века, а на момент совершения Октябрьской революции её, в общем-то, не существовало. И если бы революция действительно произошла в капиталистически передовой стране, эта триада как минимум не была бы столь ярко выраженной, а то и вовсе имела бы заметно иной вид, потому что в странах империалистического центра капитализм уже и так выполнил значительную часть задач, решавшихся с её помощью. Ну а у нас большевики на готовенькое не пришли и вынуждены были решать эти задачи самостоятельно, причём даже не с рубежа Российской империи образца 1914 года, а будучи отброшенными далеко назад – то есть в условиях сильнейшей материальной разрухи и одичания населения по итогам восьми лет империалистической и затем гражданской войны. Между тем каждое усложнение задачи давало в долгосрочной перспективе накопительный эффект усталости от сверхнапряжения, о чём я ещё скажу дальше. Кроме того, никто не отменял и подрывной деятельности оппозиционеров от марксизма, которых в высшей степени не устраивали ленинские теоретические новации.

Во-вторых, ситуация ранней революции усугубилась ещё и ситуацией изоляции, ситуацией необходимости строить и развивать социализм в отдельно взятой стране во враждебном окружении, неизмеримо более сильном по сравнению с социалистическим очагом. А это не только ещё одно резкое чисто материальное усложнение задачи, но ещё и такой степени разрыв с существовавшей прежде версией исторического материализма, что многие из считавших себя правоверными марксистами так и не сумели этот разрыв принять. Из этого источника напиталась мощью львиная доля антиленинских и антисталинских оппозиций, полагавших хранителями марксистских заветов именно себя. Оправдываясь старыми теоретическими положениями, они отвергали возможность успешного строительства и развития социализма в России, причём принципиальным требованием для них иногда являлась не только немедленная мировая революция как таковая, но и непременное сохранение ведущей роли Запада в новой революционной реальности (например, для троцкизма это именно так). Такого рода взгляды не только сыграли крайне пагубную роль в межвоенный период, препятствуя сосредоточению большевиков на скорейшем решении жизненно важных внутренних проблем СССР, но оставались влиятельными и впоследствии, несколько сместив акценты с мировой революции в сторону более откровенного культа Запада как заведомо более развитого региона мира. В частности, правый поворот пятидесятых годов (в том числе в исполнении Хрущёва) обусловливался в числе прочего стремлением к сотрудничеству с Западом и конвергенции с капитализмом, прозападные взгляды внесли свой вклад в падение соцлагеря на рубеже восьмидесятых-девяностых годов, внутренний культ Запада продолжает вредить коммунистическому движению до наших дней.

в) Ошибки и анахронизмы теории. Для целей настоящего доклада я обозначу три ошибки, анахронизма или сомнительных тонкости, сыгравших важную роль для послесталинского правого поворота, хотя, конечно, их можно отыскать значительно больше (желающих углубиться в подробности вновь отсылаю к своей работе «Предисловие к ненаписанному учению необольшевизма»).

Во-первых, ошибкой следует считать представление о государстве только как об инструменте классового насилия, лишённом общеполезных организующих функций. Такое представление было задано ещё ранним марксизмом, затем его основательно подпитал Энгельс посредством книги «Происхождение семьи, частной собственности и государства», а ещё через тридцать лет оно получило мощнейшее второе дыхание благодаря ленинской работе «Государство и революция». Самое парадоксальное, что сам-то Ленин уже через несколько месяцев после написания этого труда в поте лица занимался именно что строительством всепроникающего социалистического государства, отнюдь не ограниченного функцией классового насилия пролетариата над буржуазией – и в итоге посвятил этому делу всю оставшуюся жизнь, параллельно выпуская тексты уже совсем иного содержания. Последующая же сталинская теория и практика – это не только триумф концепции социалистической государственности, но также пересмотр отношения к государству и за пределами социалистической формации (напоминаю, что я рассматриваю социализм как самостоятельную ОЭФ). Причём пересмотр этот имел место как в плане исторических оценок, так и применительно к современной зарубежной реальности. Относительно истории можно привести в пример утвердившееся при Сталине представление о прогрессивности централизаторских тенденций и усиления госаппарата в феодальных странах. Относительно современности можно упомянуть важный элемент стратегии внешнеполитической борьбы – начиная ещё с Ленина и до самого конца восьмидесятых годов соцлагерь обычно стремился направлять не готовые к немедленной социалистической революции страны на так называемый «некапиталистический путь развития» именно посредством использования государственной машины, не являвшейся пролетарской диктатурой, в интересах угнетённых классов данных стран.

Тем не менее, антигосударственные положения как лежали в марксистской теории на самом видном месте, так и лежат там до настоящего времени. В межвоенный период из них опять-таки черпали силу разнообразные левацкие оппозиции с их перманентным бюрократоборчеством (включая наиболее опасную из них – троцкизм). В послесталинский период тоже ничего не поменялось – множество противников сталинской концепции социалистического строительства, начиная непосредственно с Хрущёва, поднимают на знамя децентрализаторские, антибюрократические, безгосударственные тенденции, крайне вредные с точки зрения перспектив построения не только социализма, но и коммунизма. Вредность эту, собственно, продемонстрировал и сам Хрущёв, под лживым предлогом возвращения к ленинскому управленческому эталону разваливший в кратчайшие сроки едва-едва налаженную в сталинские годы путём долгих проб и ошибок систему государственного управления Советским Союзом, что немедленно повлекло весьма тяжкие последствия. Примерно аналогичный номер – и тоже начав с манипулятивного использования ленинского авторитета в массовой пропаганде – контрреволюционные силы проделали и по ходу перестройки. Увы, уроки из многочисленных эпизодов этого горького опыта не извлечены до сих пор; парадоксальным образом, в нынешней коммунистической среде уже даже преобладает мнение, будто коммунизм – это общество, избавленное от государства и права, тогда как на самом деле это прежде всего общество, полностью избавленное от товарно-денежных отношений.

Так что, пользуясь случаем, вновь напомню, что государство как организующая сила общества, а равно как инструмент принуждения отдельных совершающих антиобщественные поступки лиц никуда не денется и при коммунизме; отомрёт лишь государственная функция классового принуждения за исчезновением самих классов.

Во-вторых, родственное явление представляет собой недооценка ранним марксизмом роли партии. Всем известные положения из «Коммунистического манифеста» (1848), что-де коммунисты не являются особой партией, отдельной от других рабочих партий, и вообще никак не пытаются формировать пролетарское движение в соответствии с желаемыми ими принципами устарели очень быстро (собственно, уже в период борьбы анархистов и коммунистов за I Интернационал на рубеже 1860-70-х годов это была явная архаика). Больше того, эти положения и с самого начала-то были скорее пропагандистской фигурой речи, чем какой-то серьёзной теоретической заявкой; и плюс к тому, массовые партии в принципе находились тогда, в середине XIX века, лишь на заре своего развития (почему и можно говорить тут скорее об анахронизме, чем об ошибке). Ну а уж ленинская концепция партии-авангарда окончательно похоронила положения «Коммунистического манифеста» относительно роли партии не просто де-факто, но именно в плане официальной марксистской теории – и похоронила, казалось бы, так надёжно, что позднее о них должны были вспоминать разве что историки марксизма.

Однако нет. Ни концепция партии-авангарда (один из столпов ленинизма!), ни успешная реализация Лениным своей теории на практике, ни дальнейшее их развитие в ленинско-сталинский партийно-государственный дуализм как несущую конструкцию всякого жизнеспособного социалистического общества – всё это так и не вразумило борцов с партийностью, имя которым в левом движении – легион, было и осталось. Даже Хрущёв, опиравшийся, казалось бы, именно на партаппарат, всё равно к началу шестидесятых годов вслед за разрушением государственных структур добрался и до разрушения структур партийных, что и стало одной из причин его отставки – тогда партия ещё была в состоянии себя защищать. Аналогичные попытки предпринимали и правеющие спецслужбы: Ягода, Ежов, Берия – все они пытались подмять под себя партию и совершить таким способом желаемый ими правый поворот, но провалились. Горбачёв же операцию по разгрому партии и изъятию у неё руководящей и направляющей роли в советском обществе провёл успешно, что и стало важнейшей предпосылкой для скорейшего уничтожения Советского Союза и социалистического строя.

Вот и в наше время в широких массах сохраняется аллергия на партийность, подкрепляемая непривлекательным образом КПРФ и особенно её вождей; в околоисторической среде бродят мифы о якобы желании Сталина отстранить партию от власти; а блогерское болотце ни от чего не отмахивается столь настойчиво, как от партийной организации и даже просто от системного взаимного сотрудничества, декларативно уповая на то самое стихийное пролетарское или народное движение без партий и вождей, а по факту предаваясь бунту индивидуальности или вовсе занимаясь личным бизнесом. И когда им требуется теоретически обосновать своё поведение, они либо заводят обывательско-меньшевистско-троцкистскую песенку о партократии, единолично загубившей Советский Союз, либо, в случае особой продвинутости, размахивают перед глазами наивных зрителей не чем иным, как «Коммунистическим манифестом». Печально, но факт.

В-третьих, имеет смысл упомянуть ситуацию с национальным вопросом в марксизме. Она настолько сложна, что я даже не буду пытаться что-то в ней сейчас разобрать – пары абзацев для этого невозможно мало. Скажу лишь, что, если мы вычёркиваем из марксистской теории Сталина, как это попытался сделать Хрущёв и как пытаются делать вообще все антисталинисты, то вместе со Сталиным исчезает также его работа «Марксизм и национальный вопрос», после чего нацвопрос в нашей теории окончательно превращается из сложного в хаотичный. А хаосом этим очень легко злоупотреблять, извлекая оттуда выгодные нынешней неолиберальной реакции элементы, вплоть до утверждения о прогрессивном характере развала крупных многонациональных государств феодальной эпохи на мелкие моноэтничные независимые образования по мере развития капитализма (есть у нас в глубинах пыльных фолиантов и такое, увы). И, конечно, не забываем, что разжигание национальной розни под видом истинно марксистского обсуждения национального вопроса явилось в перестройку ещё одним (наряду с атакой на партию) ведущим способом развалить Советский Союз, а приписываемая Ленину троцкистская фальшивка «К вопросу о национальностях, или Об автономизации» играла не последнюю роль в подкопе под единство СССР не только в перестройку, но и на протяжении всей советской истории, в том числе в момент хрущёвского правого поворота.

Соответственно, и до сих пор в нашей среде нередки люди, дурно истолковывающие смысл права наций на самоопределение (здоровое его истолкование я давал в своей работе «Блокада Ленинграда и национальный вопрос») и как минимум с подозрением относящиеся к многонациональным государствам, а особенно к их укрупнению. А между тем лишь крупное сильное государство способно построить социализм во враждебном окружении и лишь многонациональное (пусть хоть сто раз буржуазное) государство способно разработать практики межнациональных отношений, гарантирующие от развала крупного государства на мелкие и от развития этнического фашизма (сначала внутри собственных наций, а затем и в появившихся на месте единого государства мононациональных независимых образованиях).

г) Отсутствие консолидированной теории. Даже по состоянию на сегодняшний день коммунисты не располагают каким-то фундаментальным трудом, который бы, во-первых, систематизировал все актуальные положения генеральной линии марксистского учения (Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин, а также верные им наследники – прежде всего кубинцы и северокорейцы) и аргументированно отсёк от неё неверное и устаревшее, а во-вторых, описал бы все бесчисленные ответвления марксистского учения и смежные с ним теории, включая, разумеется, и враждебные. Но у нас, по крайней мере, есть в активе целая коллекция более или менее удачных учебников и обобщающих работ (как собственно по марксизму, так и по истории коммунистических учений, компартий разных стран, опыта социалистического строительства), не говоря уж про обширные собрания сочинений классических авторов.

У большевиков 1917 или даже 1937 года не было и этого. У них имелся лишь некоторый набор трудов Маркса, Энгельса, Ленина, ещё не сведённых в практически полные и тщательно откомментированные собрания сочинений, а также отдельные работы других современных тому моменту теоретиков большей или меньшей степени сомнительности. А это означало, что осмысленность действий тогдашних коммунистов и понимание ими основ собственной теории серьёзно снижались не только вследствие общего низкого уровня образования многих из них, но и ввиду необходимости получать представление о марксизме исключительно из отдельных работ классиков, посвящённых той или иной конкретной теме, но вовсе не теории как целому (ибо ведь обобщающих трудов по марксизму у самих Маркса и Энгельса вы не найдёте, а Ленин написал на подобные темы лишь несколько небольших статей). Различные попытки обобщения начались только при Сталине, но и к концу периода сталинского руководства они ещё не дали в полной мере удовлетворительных результатов. В результате же хрущёвского поворота Сталин и его период оказались в большой мере вычеркнуты из марксистской истории, а учебники и иные обобщающие труды с неизбежностью стали носить отчасти ревизионистский, а отчасти неопределённо-пустословный характер.

Как и из предыдущих пунктов, из этого следует, что сколько-нибудь надёжного теоретического руководства к действию коммунисты советской и особенно раннесоветской эпохи, к несчастью, не имели – и потому даже добросовестная их часть могла столь же добросовестно заблуждаться в обширных запутанных лабиринтах марксистской теории и реальной советской практики, что приводило к ошибочным и даже фатальным решениям в области социалистического строительства.

д) Проблемы с индоктринацией советских граждан. Настоящий параграф я начал с утверждения об идеократическом характере советского общества и государства. Это означает, что для эффективного развития общества в желаемом теорией направлении необходимо было чётко доносить до советских граждан смысл коммунистических идей, одновременно успешно убеждая народ в истинности и справедливости последних. Однако в реальности с этим возникал целый ряд проблем. Каких же?

Для начала, в предыдущих пунктах я уже показал, что и сами-то пропагандисты далеко не всегда понимали, какие именно идеи они должны распространять – или же вполне сознательно распространяли не те идеи, которые помогали бы строительству социализма и коммунизма. С другой стороны, целый ряд проблем возникал и со стороны аудитории, но об этом мы поговорим в следующем параграфе. А вот в данном пункте я отмечу ещё одну специфическую проблему, связанную с индоктринацией масс именно марксизмом.

Проблема эта заключена в неоднозначном отношении классического марксизма к вопросам идеологии. Из ранних произведений Маркса и Энгельса можно извлечь представление обо всякой идеологии как о ложном сознании (я не думаю, чтобы основоположники так считали, но понять их можно и так), классический марксизм возможно истолковывать в объективистски-фаталистическом духе («мы за коммунизм не потому, что он хорош, а потому, что нас влекут туда объективные законы экономики и материальные интересы пролетариата»), ну и так далее. На таком ошибочном понимании марксизма можно решить, что никакие специальные средства убеждения масс в истинности марксизма, привлечения их к коммунистическому строительству, индоктринации их какими-то идеями не нужны вообще – мол, объективный ход истории и так приведёт куда надо, а идей и вовсе никаких не существует, кроме обманных, нет никакой идеи, кроме удовлетворения материальных потребностей пролетариата (как выражался Хрущёв, «коммунизм – это когда у каждого на столе ежедневно стопка блинов с маслом и сметаной»). Хуже того, при желании в аналогичном духе можно истолковать и спор Ленина с богостроителями (Богдановым, Луначарским и другими), хотя, конечно, Ленин говорил там вовсе не о том, что идеи якобы не нужны, и тем более не о том, что не требуется эффектно преподносить идеи людям.

О неверности такого высушенного, вульгаризированного понимания марксизма свидетельствуют хотя бы действия самого Ленина, который в числе прочих первоочередных мер советской власти предложил в 1918 году обширный план монументальной пропаганды. Это оказался лишь первый шаг – в последующие десятилетия дело пропаганды коммунистических идей ставилось в СССР со всё большими размахом и всесторонностью. Естественно, адептам чисто мещанского, потребительского отношения к реальности, прибившимся к марксизму из чисто материальных интересов, такой подход к идеологизации масс приходился не по вкусу – и логично, что после смерти Сталина советская пропаганда стала постоянно переживать более или менее кризисные периоды, не только не поднимаясь к новым высотам, но и будучи не в состоянии выйти хотя бы на уровень начала пятидесятых годов. Очень характерной внешней приметой правого поворота стала борьба Хрущёва с монументальной архитектурой: дело ведь заключалось не только в грошовой экономии на оформлении жилых домов или станций метро (хотя и в ней тоже), но и в глубинной неприязни подобных Хрущёву людей ко всему, что пытается разбудить в них какие-то чувства, отличные от эгоистического потребительства. (Оговорюсь, что в случае с Хрущёвым это было всё же не совсем так, но о связанной с его временем попытке возрождения раннекоммунистической романтики я скажу позднее). Неудивительно, что и позднесоветский марксизм приобрёл столь заскорузло-унылые формы: если вам (субъективно, естественно) стало нечего пропагандировать, кроме блинов, то и коммунизм в любом обличье вскоре начинает казаться нелепым идеологическим излишеством. До тех пор, пока вы от него не отказываетесь, после чего и блины вдруг становятся не для всех.

Таким образом, вульгарное, мещанско-потребительское истолкование марксизма, изъятие из него идеологии и эстетики, производимое даже под соусом некой научной объективности, с неизбежностью ведёт коммунистическое общество к краху. Увы, поклонники «сушёного марксизма» никуда не делись и сегодня, и они даже находят в левом сообществе некоторое одобрение, высмеивая, допустим, монументальную пропаганду КНДР (хотя именно большие успехи по части индоктринации масс, несомненно, были одной из важнейших причин выживания и дальнейшего развития социализма в Северной Корее).

Выводы. Подводя итог большого параграфа о теории, хотелось бы подчеркнуть, что абсолютное большинство перечисленных теоретических проблем, затруднявших советскому обществу строительство социализма и коммунизма, а позднее серьёзно способствовавших победе правых и контрреволюционных сил, актуальны и на сегодняшний день тоже. Однако многие из них можно разрешить прямо сейчас, ещё до новой попытки социалистического строительства в России. Работать с теорией и анализировать советский опыт мы в состоянии и в нашем сегодняшнем положении – и более того, обязаны это делать, чтобы подойти к следующей попытке в идейном всеоружии и не позволить больше никаким хрущёвым, троцким или горбачёвым наводить теоретическую тень на советский ясный день.

2. Проблемы послереволюционного народа. Поскольку название этого параграфа наверняка вызовет у многих желание саркастически высказаться в духе «опять у кого-то народ не тот», то сразу признаюсь – я придерживаюсь мнения, что человечество не то, иначе оно не свернуло бы на дорожку эксплуататорских формаций. Но человек, хоть в среднем и не является таким уж симпатичным существом, тем не менее, развивается и воспитуем – поэтому, оказавшись в правильно организованном обществе, он, скорее всего, быстро прибавит в симпатичности, особенно если над этим работать. Тем более это касается его детей, внуков и правнуков. Именно на пластичности психического склада абсолютного большинства людей (а не только на экономических законах, тесно взаимоувязанных с видовой психологией человека) основывается возможность перейти к социализму и затем коммунизму от ужасов эксплуататорских обществ.

А вот насколько быстро это произойдёт, весьма зависит в том числе от состояния психики членов данного общества на момент начала строительства социализма. Что же представляли из себя народы бывшей Российской империи в первые годы после революции?

а) Крайне низкий уровень образования. С этим пунктом всё и так понятно (менее 40% формально умеющих банально читать и писать перед Первой мировой войной), но стоит обратить внимание ещё на пару моментов, осложнявших ситуацию дополнительно. Во-первых, наиболее образованные кадры в большинстве своём либо не пожелали служить революции и разбежались по заграницам, либо остались, но затаили злобу и стали тайно служить контрреволюции. Во-вторых, в отсутствие инструкций, как поставить в стране правильное социалистическое образование и что оно вообще должно собой представлять, решить проблему удалось, конечно, далеко не сразу – и двадцатые годы оказались потрачены на весьма бесплодные педагогические эксперименты. Всё в совокупности (основной фактор и указанные осложняющие моменты) привело к тому, что большевикам пришлось затратить на культурную революцию непомерно огромные усилия, а индустриализация и становление науки пошли значительно медленнее и со значительно более серьёзными издержками, чем требовалось в интересах скорейшего создания сильного и дееспособного социалистического общества и чем могло бы быть при изначально более образованном населении.

б) Крайняя бедность. С этим тоже всё понятно – если люди живут очень плохо, то с самого начала нужно прикладывать дополнительные усилия, чтобы они стали жить хотя бы просто плохо, а не очень плохо. Этого требуют как идейные установки коммунизма сами по себе, так и необходимость поднимать образование и вообще вовлекать людей в социалистическое строительство. Из нищего учёный и строитель очень так себе, пока его хотя бы кое-как не оденут и не накормят. Причём надо ещё учитывать, что с уровнем жизни населения в царской России и в 1914-то году всё обстояло скверно, но последующие восемь лет войны нанесли по жалкому благополучию масс просто катастрофический удар, отбросив его куда-то к уровню жизни австралийских аборигенов. Это очень усложнило большевикам и без того крайне сложную стартовую задачу быстро довести уровень жизни до приемлемого.

И как будто всего этого было мало, тут ещё спрятался такой тонкий момент, который я бы назвал «низким иммунитетом к последующему обогащению». Выше я уже мимоходом затронул эту тему, упомянув про Хрущёва и блины. То есть: такой вот строитель коммунизма, едва выбравшись из нищеты (выбравшись в том числе и собственными трудами, разумеется), входит во вкус накопления богатств и впадает в мещанство. После этого что бы то ни было, кроме СВОИХ СОБСТВЕННЫХ квартиры-машины-дачи, перестаёт его интересовать. А там уже и до желания вернуть капитализм недалеко. В принципе, понемногу это начало проявляться ещё до войны, а уж среди руководства, даже самого мелкого, колхозного уровня, встало в полный рост уже в первое десятилетие советской власти.

в) Низкая урбанизация. Этот пункт усиливает два предыдущих. Мало того, что голодного и неграмотного крестьянина надо образовывать. Сверх этого его ещё требуется приучать к городской жизни, если он отправляется поднимать новую социалистическую промышленность, или как минимум к приходящим из городов прогрессивным веяниям, если он остаётся в деревне, совершенствовать сельское хозяйство. Всё это представляет собой отдельную задачу культурной революции, тоже весьма непростую. Ну а применительно к пункту «2б», то есть к уровню жизни, это работает так: жилья в городах и для городских-то рабочих мало, а тут его нужно строить ещё и для многомиллионной волны крестьян, постоянно прибывающих из деревни.

г) Жестокость. Уже упомянутые восемь лет империалистической и гражданской, само собой, крайне озлобили и без того не самое доброе население, для которого на тот момент и человеческая жизнь потеряла всякую ценность. А между тем озлобление масс даже само по себе, взятое абстрактно, уже разрушает коллективизм и провоцирует постоянные внутренние конфликты между гражданами. Понятно, что это осложняет социалистическое строительство и ставит перед руководителями ещё и очередную особую задачу культурной революции – успокоить и смягчить общество, убедить его, что человек человеку – друг, товарищ и брат. Ну а поскольку при всём при этом никто не отменял классовую борьбу, то изначальное ожесточение населения, в том числе именно на классовой почве, сильно осложнило правильное ведение борьбы с классовым врагом, грандиозно умножив неадекватные и вредные её проявления (эксцессы по ходу коллективизации и репрессий, например).

д) Господство правых настроений. Вот на это, в отличие от предыдущих пунктов, кажется, мало кто обращает внимание, особенно в нашей коммунистической среде, где принято преувеличивать степень коммунистичности народных масс в былые эпохи. А ведь  правая (по сравнению с желаемой нами) ориентация населения страны – факт, который лежит на поверхности. Например, массовая поддержка крестьянами эсеров в 1917 году однозначно показывает, что люди хотели не социалистические совхозы создавать, а классически поделить земельку и чтоб каждый богател на своём участке земли – своём собственном, только его, ничьём больше. То, что крестьяне затем качнулись к большевикам, объяснялось не их идейной переменой, а тем, что эсеры своих обещаний выполнять не стали, и эсеровские обещания выполнили большевики.

И оно почти во всех классах и слоях населения было примерно так, причём что в раннесоветскую эпоху, что в позднесоветскую. Большинство народа и партии склонялось в лучшем случае к эгалитаризму (то есть к идеям равенства, но не коммунистичности), а это опять-таки серьёзно осложняет строительство социализма и коммунизма: ведь если люди хотят землю поделить, а не совхоз устроить, то коммунистической каши с ними не сваришь. Причём факт ранней революции, упомянутый в пункте «1б», тоже связан с господством правых настроений в обществе: рабочих проще агитировать за коммунизм, но в аграрной стране, где происходит ранняя революция, преобладать в классовом отношении будут крестьяне, а вот с ними-то работать сложнее, особенно когда ваша теория заточена в основном под пролетариат.

е) Утрата веры. На эту черту тоже редко обращают внимание, поэтому присваиваю ей такое вот провокационное название. Выше я уже говорил, что перед нами стояла проблема индоктринации граждан и что решить её с нашей стороны – то есть со стороны тех, кто людей убеждает – нам не удалось. А в данном пункте я скажу о препятствии со стороны аудитории – со стороны тех, кого надо убеждать в верности идеи, в том, что идеей нужно определять жизнь, что за идею нужно стоять насмерть.

Люди-то ведь к моменту падения империи и особенно по состоянию на конец Гражданской войны, если не считать относительно узкого слоя идейных бойцов, уже ни во что не верили, кроме принципа «кто сильнее, тот и прав». Массы потеряли веру в бога и уж тем в более церковь. Монархия «слиняла в три дня», а вслед за ней и вся старая Россия, а потому то и другое перестало быть объектом веры привилегированных классов. Наконец, европейская катастрофа Первой мировой привела к утрате веры в прогресс и будущее со стороны образованных слоёв населения. В общем, эпоха рухнула, а вместе с нею у всех классов и общественных групп обрушилась и вера в какие бы то ни было идеи.

А многих вновь появившихся идейных бойцов скосил нэп – «нам говорили, что мы за коммунизм воюем, а тут опять буржуи». Всё это означает, что в условном 1922 году мы имели крайне изверившееся общество и даже изрядно изверившуюся партию. А между тем тот, кто не верит в Светлое Будущее, вряд ли сможет хорошо его строить; а кто не верит вообще ни во что, тот в конечном счёте будет верить в грубую силу, в живые деньги и во всякое свинство. Строить свою жизнь он тоже будет в соответствии со свинскими принципами, побуждая делать так же и окружающих.

Для идеократического общества такая картина означает, что нужно отыскать способ вернуть массам веру (на этот раз – веру в красную идею), а это не так-то просто, особенно до того, как будет выстроена социалистическая экономика и люди в собственных ощущениях поймут, что вот теперь общество двинулось верной дорогой.

Выводы. По параграфу о народе можно резюмировать, что пункты «д» и «е» остаются актуальными и на сегодняшний день тоже, и именно с этими пунктами мы вполне можем работать и прямо сейчас, не придя ещё к власти. Но для этого нам как минимум требуется досконально знать собственную идею и чётко понимать, в чём именно мы хотим убедить народ. Остальные же пункты актуальны отчасти – либо в ослабленной, либо в превращённой форме. Утверждение о «превращённой форме» касается уровня образования – ведь формально-то у нас даже высшим образованием обладает 23% от всего населения, но фактически, подозреваю, абсолютное большинство граждан располагает знаниями и навыками в объёме начальной школы и, возможно, одного-двух классов сверх того. Социалистическому строительству это, разумеется, в будущем будет мешать точно так же, как мешало сто лет назад – и проблему эту лучше осознавать заранее.

Выводы по разделу. Мы ознакомились с наиболее общими комплексами факторов из числа приведших в конце концов к правому повороту в СССР, которые я условно назвал «теория» и «народ». Несколько огрубляя картину, рискну сказать, что по состоянию на условный 1922 год большевики собирались строить не совсем понятно что и вовсе уж неизвестно как (причём с их собственной точки зрения неизвестно что и как), привлекая для этого массы, которые не умели и не очень-то хотели этим заниматься. Я понимаю, что такая формулировка – это всё же перегиб и где-то даже карикатура, но чтобы проникнуться тяжестью ситуации и сложностью задачи того момента, лучше посмотреть на ситуацию именно под таким углом, чем под нашим традиционным бравурным «революционные массы под твёрдым руководством партии свергли ненавистных эксплуататоров и стройными колоннами двинулись к коммунизму». Большевики вместе с массами, тем не менее, смогли совершить чудо и уже через десяток с небольшим лет построить ранний социализм (он же – «социализм в основах»). Но проблемы, лежавшие у истоков этого чуда, преодолены были лишь частично, в целом никуда не девались, постоянно давали о себе знать на протяжении всей советской истории и в конце концов привели нас и к XX съезду, и к 1991 году, и к нашему нынешнему состоянию тоже. Прискорбно, но факт.

Александр ХАЙФИШ