ENG
Этот текст представляет собой непосредственное дополнение к докладу Александра Хайфиша, произнесённому в марте 2026 года на «цепочке» у памятника Карлу Марксу в Москве. Мартовский доклад можно найти, пройдя по этой ссылке, а нижеприведённое дополнение было вместе с основным докладом прочитано на встрече с московскими сторонниками РКРП в апреле 2026 года.
Также напоминаем, что доклад Хрущёва на XX съезде КПСС был посвящён «развенчанию» «культа личности Сталина», содержал множество ложных обвинений в адрес Сталина и явился первым крупным шагом в проведении открытой политики десталинизации (хотя более мелкие открытые шаги делались и раньше, а равно проводилась скрытая десталинизаторская политика).
Глобальные последствия. Изученный нами сегодня хрущёвский доклад имел множество последствий самого разного масштаба, но сегодня я обозначу лишь некоторые из них. В наиболее общем плане можно сказать следующее. Сам по себе доклад разрушил советскую идеологию (посредством отвержения Сталина и отрицания не то вредности оппозиций, не то самого их существования) и дискредитировал сталинский период Советского Союза (то есть, по существу, почти всю историю СССР на тот момент). Это означало, что путь к дальнейшему развитию социализма оказался закрыт. В самом лучшем случае СССР мог отныне наращивать материальную базу и прокачивать военную мощь, слабо представляя стратегические цели своих действий и, больше того, подменяя стратегию иллюзиями: ведь, как оказалось, «правильным социализмом» был именно сталинский, и никакой «другой социализм» существовать не может, невзирая ни на какие попытки Хрущёва и последующих руководителей что-то там изобрести ему на замену (причём изобрести преимущественно на идеологической базе тех самых разгромленных при Ленине и Сталине оппозиций). А в худшем случае советскому государству предстояло дальнейшее углубление правого реванша: ведь если до сих пор мы неправильно строили неправильный социализм, то, наверное, никакого правильного социализма вообще нету, а есть только «столбовая дорога западной цивилизации», куда нам и требуется вернуться. По факту советская история после 1956 года представляла собой борьбу названных тенденций, происходившую с переменным успехом; но разорвать этот порочный круг и вернуться на единственно правильный сталинский путь развития никто не то что не попытался, а даже не рискнул открыто поставить подобный вопрос – настолько мощный барьер подобной попытке поставила хрущёвская десталинизация.
Стоит отдельно подчеркнуть, что дискредитация сталинского периода выразилась не в форме признания каких-то отдельных ошибок прошлого и покаяния за них и даже не в форме признания сталинского курса одной большой идейной ошибкой. Пусть даже такое признание было бы глубоко неверно и порочно, но ограничься дело только этим, это было бы ещё полбеды. Но нет: речь пошла о развенчании сталинского СССР как целого, и настоящая беда в этом и заключалась. Напрямую подобный тезис в докладе тогда не прозвучал, но фактически Хрущёв, пользуясь открывшимися ему возможностями (особенно мощной поддержкой антисталинской интеллигенции), стал продвигать в массовое сознание именно такой вывод, причём на XXII съезде (октябрь 1961 года) он уже звучал как лейтмотив в речах множества выступавших. В свою очередь, это общее развенчание давало Хрущёву в руки полную свободу действий в части реализации любых его реформ в любой сфере жизни общества – а Никита Сергеевич, к несчастью, стремился влезть со своими мудрыми указаниями и смелыми идеями в каждый сколь угодно глухой уголок, лишь бы и там сделать не как у Сталина. По-настоящему катастрофический характер период так называемой «оттепели» приобрёл именно ввиду этого явления – развалить Хрущёв успел без преувеличения всё, а после его снятия банально откатить те или иные реформы обратно оказалось невозможно, чтобы это не сочли «возвращением к сталинизму». Поэтому реформы приходилось смягчать, видоизменять, но не отменять – а это самым серьёзным образом нарушило нормальное развитие практически всех сфер советского общества.
Естественно, то же самое в полной мере относится и ко внешней политике СССР, и к путям развития соцлагеря. Если вы сами не знаете, как строить социализм, то понятно, что и своим союзникам вы в этом деле толком не поможете, а нередко даже помешаете.
А теперь я назову некоторые отдельные – наиболее важные или наиболее примечательные – последствия произнесения хрущёвского доклада на XX съезде КПСС.
Некоторые внутренние последствия. Начать можно с констатации раскола советского общества: только что и с таким трудом достигнутая послевоенная целостность оказалась разбита вдребезги. Открыто и в острой форме противостояние вновь образовавшихся идейных лагерей проявлялось редко, но тоже проявлялось: самый известный пример – протесты населения против хрущёвского доклада в марте 1956 года в Тбилиси, которые были подавлены войсками и в результате которых погибло не менее 22 демонстрантов. А вот глубокие трещины более мирного характера возникли в множестве. Так, с самого начала в обществе возник лагерь тех, кто принял доклад на веру, и тех, кто его не принял. Далее, по мере всё новых неудач хрущёвских реформ, в массах появлялось всё больше сторонников Сталина, которые, впрочем, по-прежнему вели себя пассивно. В то же время прозападные взгляды не просто были легализованы, но в периоды разрядок с мировым империализмом иногда даже прямо поощрялись властями – и потому в обществе одновременно росло и число поклонников западного, капиталистического мира. Очень активно антисталинские и прозападные взгляды раздувала контрреволюционная интеллигенция (особенно в сфере искусства), которая наиболее вольготно чувствовала себя в период с XXII съезда до конца шестидесятых годов, а затем в период перестройки. На эту же мельницу лили воду массы реабилитированных или амнистированных врагов советской власти, начиная с тех же бандеровцев, власовцев или просто уголовников. Наконец, продолжились внутрипартийные конфликты, которые постепенно переходили и после снятия Хрущёва окончательно перешли в скрытую от масс форму.
Очень характерно, что эти внутрипартийные конфликты утратили также всякую идеологическую ясность, поскольку и сами партийцы в результате сначала хрущёвской лжи, а затем брежневского смазывания и сокрытия истории сталинского и хрущёвского периодов потеряли возможность, во-первых, объективно анализировать полученный опыт, а во-вторых, сколько-нибудь осмысленно изучать марксизм и сложную структуру учений и лжеучений, построенных на марксистской базе. Это, в свою очередь, означало, что цели своих действий в позднесоветский период чётко осознавала только скрывавшаяся внутри партии антикоммунистическая оппозиция и её прозападная социальная база. Все остальные, включая даже высшее руководство, блуждали в более или менее густом тумане, не имея достаточно внятного представления относительно направления движения и путей развития советского общества, а то и вовсе никакого такого представления не имея. Естественно, что в таких условиях у антикоммунистов были все шансы в конце концов одержать победу.
Смежное последствие – советским людям настолько прожужжали все уши относительно полной невиновности очередных избранных сначала Берией, а затем Хрущёвым «жертв режима», об их «фальшивых» признаниях исключительно под пытками, что после XX съезда можно было говорить о формировании особой реальности в головах значительной части населения. Согласно этой мифической реальности, в стране с начала тридцатых годов не существовало никаких оппозиций, никаких политических преступлений, никакого справедливого или хотя бы более-менее адекватного правосудия – просто Сталин то ли по причине паранойи, то ли из зависти, то ли ради развлечения всех хватал, всех пытал и всех расстреливал (включая лиц, которых и сам Хрущёв реабилитировать вовсе не собирался). А последующие волны новых «разоблачений», следовавшие этой схеме, само собой, ещё больше укрепляли её в умах. Думаю, понятно, насколько значительно это ослабляло иммунитет советского общества по отношению к антикоммунистической пропаганде.
Одной из важных вех на пути к последующей полной победе антикоммунистических сил явился XXII съезд КПСС, состоявшийся в октябре 1961 года. Тут надо вновь заметить, что по итогам XX съезда ещё сохранялся шанс обойтись относительно малой кровью и мягкой десталинизацией, последствия которых удалось бы купировать в течение десятка лет (например, в результате удачного снятия Хрущёва в 1957 году и постепенного свёртывания его курса в дальнейшем). Но многочисленные провалы хрущёвской политики после 1956 года, продолжавшаяся внутрипартийная борьба (не ослабевшая с избавлением сначала от «антипартийной группы» Молотова – Маленкова – Кагановича, а затем и от последних тяжеловесов прежних времён – Жукова и Булганина), попытки подавить просталинские брожения в соцлагере – всё это привело Хрущёва к решению, как он выражался, «усилить обстрел “культа личности”». Как следствие, весь XXII съезд прошёл под знаком новых «разоблачений» – Сталина, «антипартийной группы», албанской компартии, вообще всех противников десталинизации. «Разоблачение» на сей раз велось силами не одного лишь Хрущёва, а множества выступивших на съезде ораторов; а сам съезд завершился принятием специального постановления о выносе гроба с телом Сталина из Мавзолея. В целом же XXII съезд дал старт второй волне десталинизации, которая проявилась прежде всего в форме повсеместного истребления имени Сталина, засекречивания его письменного наследия (да и вообще всевозможных ранее общедоступных материалов тех времён) и всесторонней дискредитации сталинской эпохи как явления. Эта вторая волна трудами антисталинской интеллигенции быстро приобрела уже откровенно антикоммунистический характер, в идеологическом плане сработала как первая перестройка (с соответствующими последствиями для сознания советских граждан), внесла свой вклад в окончательный разрыв с Китаем и, в отличие от первой волны, уже никак не могла бы завершиться постепенным затуханием и незаметной ликвидацией последствий, ибо оставила на советском обществе слишком глубокий след.
Что касается различных реформ, проводившихся в Советском Союзе после Сталина, то в широком смысле слова все они так или иначе являются десталинизаторскими. Однако, как я уже сказал, XX съезд позволил Хрущёву отбросить какие-либо ограничения на реформы: отныне всё, что было создано и организовано в СССР в сталинский период, можно было объявлять «наследием “культа личности”» и, значит, заведомо порочным явлением. Скорее всего, без такого важного инструмента проталкивания хрущёвских реформ многие из них были бы задушены на стадии замысла.
Наиболее характерным мероприятием такого рода – то есть проводившимся уже после XX съезда именно в пику покойному Сталину и повлёкшим тяжкие последствия – можно считать пакет экономических реформ, направленных на децентрализацию управления и свёртывание общегосударственного планового начала. Напомню, что именно тогда были ликвидированы отраслевые министерства и созданы совнархозы – региональные горизонтальные органы управления хозяйством. Важно обратить внимание, что эту затею Хрущёв реализовывал в том числе под предлогом необходимости избавиться от сталинских «извращений» в части усиления государства, вернуться к марксистским заветам по части отмирания государства по мере приближения к коммунизму и копировать ленинские управленческие практики без учёта того факта, что в подобных случаях «ленинский» не означает «идеальный», а лишь является ранним опытом, осуществлявшимся в отчаянных условиях и в значительной мере наугад.
Как следующее важное звено в цепи последствий, вызванных этой реформой и некоторыми другими столь же неадекватными затеями (особенно пакетом разнообразных преобразований в сельском хозяйстве и денежной реформой 1961 года), нужно назвать снижение уровня жизни граждан (перебои в снабжении населения элементарными продуктами питания и повышение цен на них в начале шестидесятых годов), не вызванное на сей раз никакими объективными обстоятельствами типа необходимости провести форсированную коллективизацию и индустриализацию, или обороняться в навязанной внешним миром тотальной войне, или необходимости в кратчайшие сроки осуществить послевоенное восстановление. Увы, в эпоху «развитого хрущевизма» ухудшение положения населения было вызвано лишь очевидной для всех некомпетентностью и даже глупостью властей. Между тем следует учитывать, что после сорока лет непрерывного напряжения народных сил в борьбе за выживание и базовое благополучие любой новый эпизод, подрывающий это благополучие, воспринимается крайне болезненно и в пределе приводит к окончательной утрате веры в Светлое Будущее – особенно когда подрыв является явно рукотворным, как в обсуждаемой ситуации.
В целом же невероятный хаос, водворённый хрущёвскими реформами во всех сферах, но теоретически подкреплённый апелляциями к ленинскому или истинно марксистскому наследию, привёл к утрате представлений в советском руководстве и в массах, какой курс развития той или иной сферы с учётом накопленного опыта будет верным. Тут ещё нужно учитывать, что советская история, особенно до брежневского периода – это, в сущности, одна сплошная реформа, в рамках которой одно преобразование постоянно следовало за другим (это происходило, во-первых, из-за отсутствия опыта социалистического строительства, во-вторых, из-за постоянного возникновения угроз со стороны врагов этого строительства). Ценность позднесталинских порядков заключается поэтому не только в том, что чаще всего они бывали правильными в принципе, но ещё и в том, что на какое-то время перманентные реформы, особенно в дающих хороший результат областях, стоило остановить и посмотреть, насколько успешно идут дела при выработанной к данному моменту системе и что в ней можно поправить и улучшить уже не в порядке аврала и лихорадочного поиска способа выжить, а в рамках текущей рутины. Однако после смерти Сталина в стране не просто возобладал правый поворот, но на вершину власти уселся деятель, именно что охваченный реформаторским зудом. Стоит ли удивляться, что при Брежневе лучшим способом выхода из кризиса сочли просто стабилизировать ситуацию, снизив интенсивность вечных преобразований? Стоит ли удивляться и тому, что путинский режим, стабилизировав обстановку после перестройки и ельцинизма, столько лет продаёт гражданам некую обобщённую стабильность (пусть плохонькую, но стабильность же!) как высшее своё достижение – а граждане, пусть уже не так охотно, как двадцать лет назад, но готовы верить в это до сих пор?
И ещё такой момент насчёт стабильности. Брежневская политическая тишина, установленная в том числе на контрасте с бесконечным хрущёвским шоу, означала в числе прочего, как я уже сказал выше, отказ от борьбы с оппозициями и отказ от полноценного политического просвещения масс. Той оппозиции, что имела чёткую цель реставрировать капитализм, это сильно облегчило жизнь, ну а в случае с массами мы опять-таки можем говорить об утрате веры, причём уже не только по вышеупомянутой материальной линии, но и по идейной линии тоже. В самом деле: большая часть истории страны и соцлагеря в целом превращена в белое пятно; идеология тоже частью является белым пятном, а частью – скучнейшей жвачкой, да ещё и ревизионистской при этом; монументальная пропаганда преимущественно свёрнута, а пропаганда, апеллирующая к человеческой личности, захвачена антикоммунистической интеллигенцией или в лучшем случае просто анемична и как бы даже не призрачна. Какой индоктринации масс, какой веры в коммунизм, какого знания собственной идеологии можно при этом ожидать? Зато стабильность. Которая казалась лучшим выходом по итогам непрекращающихся хрущёвских эскапад и которая наконец-то стала давать столь же стабильное повышение уровня жизни граждан.
Некоторые внешние последствия. Первейшие последствия XX съезда на международной арене – это, конечно, брожения в соцлагере, особенно в Польше и Венгрии. Хотя, строго говоря, ослабление советского контроля над Восточной Европой и начало либерализации восточноевропейских стран опять-таки началось ещё после смерти Сталина, причём началось именно по сигналам из Кремля. XX съезд лишь придал этим процессам новый импульс.
Начнём с Польской Народной Республики. 12 марта 1956 года, через две недели после посещения XX съезда и так и не успев покинуть Москву, весьма подозрительной смертью умер первый секретарь ПОРП (правящей польской партии) Болеслав Берут, твёрдый сторонник сталинского курса, однако после 1953 года уже не имевший возможности проводить его в полной мере. Новые же польские руководители, будучи нерешительно-неопределёнными центристами, последовали примеру Москвы и запустили процессы либерализации, что, естественно, повлекло за собой моментальное оживление контрреволюционных сил, всегда обладавших в Польше большим влиянием. Так, уже в апреле они опубликовали в партийной прессе текст формально секретного доклада Хрущёва на XX съезде. На этом фоне 28 июня разразился антисоветский и антикоммунистический мятеж в Познани, в течение двух дней подавленный силами армии. Однако от дальнейшей либерализации Польшу это не спасло, поскольку в ПОРП действовала мощная реформистская группировка. Политическая борьба в партии (на этом этапе) достигла пика в октябре 1956 года, причём вмешательство в неё Хрущёва, который в данном случае пожелал несколько ограничить либерализацию, оказалось, как водится, неудачным. Первым секретарём ПОРП был избран Владислав Гомулка, при Беруте находившийся в заключении, советское влияние в Польше значительно ослабло (в частности, с поста министра обороны ПНР был снят Константин Рокоссовский), а новое руководство повернуло страну на правый курс. Наиболее яркими его проявлениями стали: полное прекращение коллективизации, роспуск не только колхозов, но частично даже совхозов, торможение преимущественного развития тяжёлой промышленности, предоставление почти полной свободы действий контрреволюционной интеллигенции и католической церкви. Почему Польша в дальнейшем стала самым слабым звеном соцлагеря, особенно экономически, из сказанного, полагаю, вполне понятно.
Примерно аналогичным образом процессы развивались и в Венгерской Народной Республике. Правящую партию (ВПТ) там возглавлял сторонник сталинского курса Матьяш Ракоши, однако после смерти Сталина новое советское руководство по инициативе Берии навязало венгерскому лидеру в качестве председателя правительства Имре Надя, которого мы по нашим меркам назвали бы представителем правого и националистического уклонов одновременно. (Напомню, кстати, что в годы Второй мировой войны Венгрия являлась наиболее надёжным союзником нацистской Германии, плечом к плечу воевавшим вместе с ней практически до самого конца – поэтому, естественно, фашистское подполье было сильно и в советской Венгрии тоже). В следующие годы Надь проводил в Венгрии примерно такой же экономический курс, какой Гомулка после 1956 года стал проводить в Польше. Однако просталинские силы в ВПТ возобладали, и в апреле 1955 года Надь был смещён с поста премьер-министра и исключён из партии. Но XX съезд КПСС придал второе дыхание правонационалистическим силам в партии и фашистской контрреволюции – в Венгрии вообще. В июле 1956 года Ракоши был снят с поста первого секретаря, и к руководству ВПТ пришли неопределённо-компромиссные силы, следовавшие в фарватере хрущёвской политики.
Разумеется, контрреволюционеров такой ограниченный результат не устраивал, и в течение трёх следующих месяцев в Венгрии при поддержке западных спецслужб был подготовлен фашистский мятеж, поднятый 23 октября. На следующий день премьер-министром был назначен Надь, ибо Хрущёв рассчитывал, что очередные уступки позволят ему достичь компромисса с мятежниками. Но вместо того, чтобы вырабатывать такой компромисс, Надь, по существу, возглавил мятеж. В течение недели фашисты устроили в Будапеште бойню советских солдат и просоветских венгров, однако Хрущёв и Жуков были готовы проглотить даже это, приняв к концу октября решение о выводе советских войск из Будапешта и затем из Венгрии. Лишь 31 октября, когда выяснилось, что Венгрия превращается в антикоммунистическое буржуазное государство, выходит из Организации Варшавского Договора и обращается за гарантиями суверенитета к западным правительствам, советское руководство всё же приняло решение ликвидировать мятеж, что и было исполнено – с 4 ноября в течение примерно недели советские войска разгромили противника в Будапеште и на всей территории страны. Советские и венгерские войска потеряли в результате мятежа убитыми порядка 800 человек; также было убито ещё какое-то количество мирных просоветских венгров. Впрочем, поражение мятежников не помешало экономической либерализации Венгрии, поскольку возглавивший после этих событий партию и правительство Янош Кадар проводил в течение следующих тридцати лет настолько экономически правую политику, насколько было возможно, чтобы её формально продолжали считать социалистической (поощрение малого бизнеса, прибыль как цель деятельности предприятий, свёртывание центрального планирования, широкие экономические связи с Западом и т. п.).
Но это частные примеры, хотя и яркие. В целом же десталинизация и XX съезд не просто вызвали правый поворот в соцлагере, вооружённые мятежи в Польше и Венгрии, а затем и разнообразные долгосрочные проблемы во всех странах соцлагеря – они, сверх того, привели к поэтапному расколу и постепенному увяданию мировое коммунистическое движение в целом. Об увядании мы можем говорить прежде всего применительно к Западной Европе – в западноевропейских компартиях после «разоблачения» Сталина пышным цветом расцвёл так называемый еврокоммунизм, то есть, по существу, правый меньшевизм или бернштейнианство нового времени. Наибольший ущерб потерпели французская и итальянская коммунистические партии: в сталинские времена они пользовались поддержкой десятков процентов населения и имели реальные шансы прийти к власти, а после 1956 года постепенно переродились и утратили былую популярность.
Что касается открытых расколов, то первым критиком хрущёвщины слева стала Албанская партия труда во главе с Энвером Ходжей, отказавшемся от какого-либо осуждения Сталина. Советско-албанские отношения на этой почве к концу пятидесятых годов стали натянутыми; на московском совещании коммунистических и рабочих партий в ноябре 1960 года Ходжа выступил с открытой критикой хрущёвского ревизионизма; в ответ Хрущёв в последующие месяцы нарушил ряд экономических и военных соглашений с Албанией; в октябре 1961 года XXII съезд уделил много внимания словесному поношению албанского руководства; наконец, в декабре СССР разорвал дипломатические отношения с Албанией. Брежневское руководство впоследствии так и не сочло нужным исправить сложившуюся ситуацию, вследствие чего в ходжаистской концепции брежневизм являет собой такое же зло, как и хрущёвщина, а послесталинский СССР рассматривается как «социал-империалистическое» государство – то есть ведущее империалистическую политику под прикрытием социалистических форм. Это утверждение, конечно, неверно, поэтому ходжаизм не следует воспринимать как некую полностью здоровую альтернативу позднесоветской идеологии.
Советско-китайский раскол развивался несколько медленнее, и, вопреки распространённому мнению, первоначальной основой для конфликта послужила скорее внешняя политика Хрущёва (нежелание поддерживать Китай в потенциальном столкновении с США, курс на разрядку с мировым империализмом, сближение с Индией), а затем и тщетные хрущёвские ожидания, что Пекин будет покорно следовать в фарватере Москвы. Защищать же Сталина Мао Цзэдун первоначально не слишком стремился. Тем не менее, к 1960 году отношения СССР и КНР испортились достаточно, чтобы и Мао перешёл к прямой идеологической критике КПСС – так что в апреле КПК выпустила сборник «За ленинизм!», в котором впервые раскритиковала десталинизаторские устремления Хрущёва. В отличие от маленькой Албании, с Китаем приходилось считаться несколько больше – поэтому, хотя дальнейшие события пошли примерно по албанской схеме, до совершенно безобразной стадии конфликт дорос уже только в раннебрежневские годы, причём его пиком стали вооружённые столкновения на амурском острове Даманский и на границе с Казахстаном в 1969 году. Впрочем, маоизм как учение, приобретшее большую популярность в мировом коммунистическом движении вследствие ревизионистского характера позднего СССР, на самом-то деле не отличался в лучшую сторону ни от хрущёвщины, ни тем более от брежневизма – поэтому даже Ходжа в 1976 году начал критиковать слева и маоизм тоже, вследствие чего очень скоро произошёл также и китайско-албанский раскол. Разбирать здесь сущность маоизма мы не будем, однако сущностно это та же самая право-левацкая эклектика, что и у Хрущёва, только в несколько иных сочетаниях. К генеральной марксистской линии всё это относится весьма слабо.
Подводя итог обзору главных расколов коммунистического движения, вызванных именно XX съездом КПСС, можно сказать, что ни одна из новоявленных ветвей марксистского дерева здоровой и правильной не являлась: позднесоветская идеология, маоизм, ходжаизм, еврокоммунизм, ветвь «новых левых» (ещё одна европейская придумка шестидесятых годов, связанная прежде всего с защитой меньшинств) – всё это в большей или меньшей степени представляет собой деградацию генеральной линии марксизма и не может служить основой для коммунистического возрождения в будущем. Конфликты же между этими направлениями в период Холодной войны играли исключительно на руку мировому империализму; да и, собственно, сами эти направления, за исключением ходжаизма, были пронизаны империалистической агентурой частично или полностью. (Кубинскую и северокорейскую альтернативы мы сегодня не обсуждаем, равно как и зигзагообразный румынский путь, поскольку прямой связи с XX съездом они не имели – но в любом случае, все эти ответвления зародились в небольших странах, поэтому имеют неизбежные ограничения «осаждённого большевизма»).
И ещё одним вредным внешним последствием XX съезда (хоть и косвенным – через «десталинизацию вообще») следует считать непоследовательность советской внешней политики. Наиболее хаотичен, разумеется, был сам Хрущёв, при котором внешнеполитическую линию бросало то в жар, то в холод: первоначально-то Никита Сергеевич исходил из оригинальной идеи, будто вся напряжённость мировой политики случилась только от сталинской жёсткости и недружелюбности, а потом вдруг оказалось, что на его собственное дружелюбие мировой империализм отнюдь не торопится отвечать симметрично. Между тем уместно задать вопрос, весьма актуальный и применительно к сегодняшней реальности: насколько разумен может быть человек, который сперва пытается понравиться очевидному врагу, ссорится с собственными союзниками, громит собственную армию и всерьёз верит в возможность всеобщего разоружения вследствие совершения этого и ряда других односторонних Жестов Доброй Воли – а затем немедленно, без паузы подводит планету к грани ядерной войны в результате Второго берлинского и Карибского кризисов в 1961 и 1962 годах соответственно?
А ведь упорное стремление СССР добиться политики разрядки в пятидесятые годы (включая сюда и постоянные попытки подружиться с титоистской Югославией) – это прямое следствие отрицания ленинско-сталинского понимания империализма, в соответствии с которым империализм принципиально невозможно раз и навсегда задобрить и убедить его заняться «мирным соревнованием» с социалистическим миром. Больше того, политика, направленная на достижение мирного, долгосрочного и доброжелательного сосуществования с империализмом, представляет собой переход на ревизионистские позиции, к весьма модной в те времена теории конвергенции – мол, рано или поздно все страны мира воспримут лучшие черты капитализма и социализма, в результате чего возникнет общемировой гибридный строй. Так что и повторные брежневские попытки добиться разрядки и компромисса с империалистическим миром, к концу 1970-х годов завершившиеся полным провалом, растут из того же корня непонимания позднесоветской идеологией сущности империализма. Что же касается горбачёвских затей с односторонней сдачей всех наших позиций ради мира во всём мире, то с ними-то всё совершенно ясно – Горбачёв был прямым агентом империализма и действовал соответствующим образом. Но для лучшей оценки ситуации не помешает задать вопрос – а советский народ разве был бы готов проглотить подобное, если бы уже не был морально подготовлен за тридцать с лишним лет бесконечными бериевскими, маленковскими, хрущёвскими, брежневскими попытками любой ценой помириться с США и империалистическим миром в целом, стать в глазах Запада хорошими, разумными, договороспособными, вменяемыми и адекватными? Увы, от подобной политики всегда лишь один шаг до желания зарекомендовать себя попросту своими, буржуинскими…
Выводы о последствиях десталинизации. С одной стороны, на сегодняшний день можно констатировать, что реализуемые уже много десятилетий программы десталинизации терпят в идеологическом плане полный крах. Чёрные легенды о Сталине и сталинской эпохе, важным вкладом в создание которых стал когда-то хрущёвский доклад на XX съезде, развеяны; популярность Сталина в народе высока и продолжает расти; восприятие советской истории, в том числе и сталинского периода, в среднем положительно; а сам Хрущёв в народном сознании занял прочное место в компании Горбачёва и Ельцина, то есть очевидных антигероев. Да, конечно, власть в России по-прежнему принадлежит прямым наследникам этих антигероев, голос антисталинской пропаганды лишь слегка приглушён, весьма значительной остаётся среди населения доля либералов и прочих антикоммунистов, массовые репрессии остаются весьма действенным гвоздём антикоммунистической пропаганды, система образования продолжает обрабатывать молодёжь в антисталинском духе, а уж в бывших советских республиках и странах соцлагеря в этой области по-прежнему творится чёрт знает что. Но, тем не менее, в РФ ситуация сегодня намного лучше, чем 15-20-30 лет назад. Те, кто всё это время боролся за имя и знамя Сталина, могут смело утверждать сегодня, что отстояли их – и дальнейшее коммунистическое возрождение в России неизбежно будет происходить теперь в тесной связи с фигурой Сталина.
Тем не менее, в последнее время всё более заметной становится проблема восприятия Сталина узкими кругами политически активной левой тусовки. Тот факт, что Сталин дорог и любим широкими народными массами, весьма слабо влияет на нашу внутреннюю субкультурную атмосферу. Несмотря ни на какие исторические исследования, приносящие всё больше важной позитивной информации о сталинской эпохе, сталинистских партий, организаций, кружков по-прежнему очень немного (собственно, даже КПРФ ещё не так давно регулярно заявляла, что следует решениям XX съезда). Зато всевозможных троцкистов, анархистов, маоистов, новых левых, демократических социалистов, философических гегельянцев и аналогичной публики в нашей среде хоть пруд пруди. Теперь вот ещё и нетвойнисты развелись в изобилии. Хуже того, лично я наблюдаю весьма неприятную закономерность: большинство из тех, кто всерьёз погружается в марксистскую теорию, так или иначе оказывается настроен антисталински, и наоборот, поддержка Сталина базируется чаще всего на каких-то очень простых вещах – ну, например, что он выиграл войну – но вовсе не на прочных теоретических основах.
Эту тенденцию необходимо кардинально переломить. Для будущей победы нам необходима консолидированная марксистская теория, вобравшая бы в себя весь опыт борьбы за построение коммунизма в последние двести лет, да и до того тоже, ответившая бы заново на некоторые спорные вопросы теории и на новые практические вопросы современности. Роль Сталина в борьбе за коммунизм невозможно переоценить – собственно, из всех революционеров мира именно он и добился наибольших практических результатов в деле социалистического строительства. Следовательно, огромна будет и его роль в интегральной марксистской теории, которую нам ещё предстоит создать. Нам необходим интеллектуальный сталинизм, и именно в этом направлении я работаю и намереваюсь работать впредь. Данный доклад – ещё один маленький шажок на пути к цели.
Спасибо за внимание!