Антифашизм как двигатель мировой революции. Часть IV-8

ОТ РЕДАКЦИИ: продолжаем публикацию глав брошюры «Антифашизм как двигатель мировой революции» нашего товарища Александра Хайфиша на весьма злободневную тему.

Уточнение: эта часть текста была написана примерно в середине февраля, до очередного нападения США на Иран

Фронты борьбы за культурную гегемонию (продолжение)

4. Антиамериканский фронт. Ещё когда я только начинал читать в интернетах политические беседы и участвовать в них – а это было больше двадцати лет назад – меня страшно удивляло количество защитников США как государства и общества в «национал-патриотических» и даже в левых и коммунистических рядах. О каком бы историческом эпизоде и современном событии с участием Штатов ни заходила речь, всегда появлялись номинально «свои» комментаторы (про либеральных и мещанствующих и не говорю), отстаивавшие точку зрения, что там-то и там-то (ну, к примеру, в эпизоде с атомной бомбардировкой Японии) американцы всё правильно сделали, или уж как минимум не сделали ничего плохого, а в самом крайнем случае, всегда есть кто-то и похуже них (для данного примера – сами японцы), чего сразу американцы-то. Это было тем удивительнее, что ни в коммунистических газетах такого тогда не водилось, ни члены КПРФ в телевизоре американофилией не отличались, и даже «национал-патриоты» вплоть до какого-нибудь не к ночи будь помянутого Жириновского отзывались о Штатах без всякой теплоты. А в тогдашнем интернет-сообществе было иначе, и я не смог объяснить себе, почему – просто печально заключил, что антиамериканизм, не пойми с какого перепугу, рассматривается даже в оппозиционных кругах скорее как дурной тон. И это в стране, с которой США, пусть под анестезией, не слишком торопясь и не сумев достигнуть стопроцентного успеха, проделали именно то, что Гитлер собирался проделать без анестезии и в кратчайшие сроки! (Расчленение, декоммунизация, деиндустриализация, депопуляция, использование в качестве колонии, «культурная контрреволюция» и т. д.).

Время шло, я постепенно набирался знаний и опыта, и от каких-то очевидных вещей («насмотрятся своих рэмб и давай симпатизировать Америке») стал доходить и до вещей более глубинных. Так что я сейчас постараюсь в общих чертах изложить свои соображения о причинах устойчивой и ненормальной симпатии к Штатам в российском обществе и, соответственно, о том, почему США весьма прочно удерживают в России собственную культурную гегемонию.

Начать стоит с истоков и форм российского западничества в принципе, поскольку американофилия – частный его случай. В чём заключается сама проблема? Не в каких-то культурных или иных заимствованиях с Запада, как часто полагают всевозможные национал-патриоты (что, впрочем, на практике не мешает им очаровываться тем же Трампом), а именно в «низкопоклонстве перед Западом», в нерассуждающем культе Запада. Момент, когда этот культ обрёл силу и массовость, даже институализировался в российском обществе, определяется чётко – это, конечно, петровские реформы, сильно акцентировавшиеся на внешних формах и носившие явный отпечаток истеричности. Как результат тех реформ, правящий класс не просто воспринял западную культуру как свою, но одновременно отказался считать «своим» российское общество и государство, психологически стал колонизатором в собственной стране. Чтобы меня правильно поняли, я снова подчеркну, что проблема – не в вестернизации как таковой (в России она шла ещё с середины XVII века и была необходимым процессом), а в тех формах, которые она приобрела в петровские времена, и в результатах, с неизбежностью вызванными оными формами. Больше того, сам Пётр I на такой эффект вряд ли рассчитывал: для него-то высшей ценностью являлось именно российское государство, и вестернизация должна была только усилить самостоятельность последнего. Но намерения намерениями, а результат получился двойственным: с одной стороны, некий рывок действительно был совершён (хотя, возможно, окажись Пётр вторым Алексеем Михайловичем, у него получилось бы только лучше), с другой же, рывок этот сопровождался многими серьёзными издержками, в том числе очень долгоиграющими. Самым крупным и живучим вредным последствием как раз и стала колониальная психология – сначала возобладавшая среди высшей аристократии, а затем постепенно укоренившаяся во всех слоях российского общества, особенно среди интеллигенции.

На этом месте призываю читателя вспомнить о сквозной теме IV раздела моей работы – культурной гегемонии. Во времена империализма очень важную роль в обеспечении таковой у туземцев странами центра играет продвижение собственной эстетики – а петровские реформы западную эстетику-то насаждали в полный рост, со всеми этими трагикомическими эпизодами вроде насильственной борьбы с бородатостью. В чём вообще разница между здоровой и нездоровой вестернизацией? В первом случае вы видите, что на Западе есть какие-то полезные штуки, порождаемые более развитой наукой и более прогрессивным общественным устройством, причём вы чётко понимаете, в чём полезность этих штук, что именно позволяет им появиться, в чём конкретно устройство западного общества лучше вашего. Тогда вы перенимаете положительный пример, и у себя в стране налаживаете дело так, чтобы тут производились штуки ещё лучше, а общество органично впитало в себя наиболее полезные и подходящие ему элементы западной модели – и проблема решена. (Если ситуация дошла до ручки, то собственную модель может быть необходимо поменять и целиком, но это всё равно не означает национального самоотрицания и самоуничижения). Во втором же случае реакция чисто подростковая – Вася видит, что Петя как-то очень клёво вырядился, а ещё ловко сплёвывает сквозь зубы, матерится как настоящий взрослый и побил за школой какого-то хлюпика и дохляка. Тогда Вася начинает Пете подражать во внешних формах, при этом не очень понимая внутренние источники «величия» своего кумира (родительские деньги и влияние, например); а второсортность получающегося результата подражательства компенсирует тем, что подлизывается к Пете и демонстрирует ненависть ко всему, что Петя из свой системы ценностей исключил (скажем, собственных «неуспешных» родителей и свои вчерашние «стыдные» интересы – допустим, Вася до попадания в плохую компанию был нормальным мальчиком, книжки читал и шахматами увлекался).

Вот и в российском обществе триста лет как весьма внушителен процент граждан, воспринимающих Запад с его завлекательно поблёскивающими бусами именно по такой модели – что-де там-то всё самое красивое, лучшее и правильное, а мы зависимые, дикие, отсталые, второсортные; но при этом мы всё-таки хоть и дикие, но тоже белые люди, мы можем понравиться белому господину, если оденемся так же, как он, чтобы он милостиво счёл нас за своих; а вот всякие там негры-азиаты – то совсем днище, то природные рабы всех белых людей, да и среди соплеменников таких же природных рабов хватает, не желающих одеваться в манере, одобряемой западным господином и прогрессивными нами. Причём (опять-таки в точности как в случае Васи и Пети) таким гражданам совершенно невдомёк, что они-то в глазах белого господина в любом случае останутся неграми, во что бы они ни вырядились, и он будет лишь использовать их, чтобы обеспечить прибыльную, удобную, беспроблемную торговлю другими неграми – а вот принимать их в своё высококультурное буржуинство он не станет ни при каких обстоятельствах. Мест в буржуинстве мало, на всех не хватит, а если б даже и хватало, то всё равно, зачем их раздавать каким-то неграм? С тем же успехом можно было бы ввести в свой узкий круг лучших людей города полезную человеку корову, дающую молоко и мясо…

Насколько много таких граждан имелось в России в каждый конкретный исторический момент и каково было их классовое распределение, разбирать здесь не будем. Достаточно иметь в виду, что хотя ситуация эта динамична и постоянно меняется туда-сюда, но так или иначе, а поклонников Запада и его бус у нас после Петра I хватало всегда, и всегда их было достаточно много, чтобы ощутимо воздействовать на принимаемые властью и правящими классами решения, на отечественную общественно-политическую мысль, на культурную атмосферу в российском обществе.

Это главный пласт обсуждаемого вопроса. Есть и другие, но я ограничусь ещё только одним, самым для нас интересным. Новый импульс всей этой западолюбивой беде был придан в XIX веке, и с весьма неожиданной стороны. Дореволюционный российский общественный строй, безусловно, носил в целом реакционный характер. (К слову сказать, специфика послепетровского самодержавия – то есть в чём конкретно заключалась его особая вредность, его родственные западным системам черты, его отдельные положительные по сравнению с западными системами стороны – не вполне осознана до сих пор, но сейчас этот вопрос выяснять тоже не будем). Появление революционеров в начале XIX века, которые никуда не девались и все последующие сто лет, явилось поэтому неизбежной закономерностью, какую бы печаль ни вызывал у хрустобулочников данный факт. Закономерен был и источник вдохновения революционеров – это были западные идеи (либеральные, эгалитарные, затем и коммунистические), как наиболее передовые на тот момент. И, увы, западное происхождение всевозможного революционаризма и в том числе марксизма искушало предаться низкопоклонству перед Западом по описанной выше модели и революционеров тоже – и далеко не каждый из них сумел преодолеть соблазн.

Последствия оказались такими же долгоиграющими, как и в случае с «западолюбием вообще». Уже в XIX веке царизм нередко рассматривался революционерами как едва ли не общепланетарный эталон отсталости и мерзости, что, конечно, было не так; а ведь мало этого – иногда при таком взгляде понятия «царизм» и «Россия» признавались синонимами, и эталоном мерзости, соответственно, начинала рассматриваться уже Россия как таковая. Понятно, что на этом месте взгляды революционера переходили в космополитичные или колониальные, а в «лучшем будущем», за которое вроде бы собирался бороться революционер, Россия представала в роли варварских земель, которые Запад должен был оцивилизовать. Сказанное, само собой, относится не только к либералам и примкнувшим к ним соцдемам, но и к меньшевикам, в том числе «меньшевикам, прикрывающимся революционной фразой» (то есть троцкистам), пусть у последних в качестве «цивилизаторов России» и выступал европейский пролетариат (не совершивший ещё никакой революции и часто даже не собиравшийся её совершать – но какая разница, он же европейский, а стало быть, почти божественный). Псевдомарксистская линия в таком вот революционном западническом космополитизме никуда не девалась и до сих пор: ныне мы можем наблюдать её в диапазоне от «новых левых» (сторонников европейского «неомарксизма») до отошедших от ортодоксальной коммунистической линии ренегатов, которые становятся поклонниками греческой теории «плоской пирамиды» с «одинаковыми империализмами США и Палестины», но одновременно (вопреки трёпу об «одинаковости») с завидным постоянством встают на сторону нынешнего империалистического центра в его столкновении с любым противником, будь то Китай, Россия, Иран, Венесуэла и т. д.

Впрочем, даже если как мерзость рассматривался только собственно царизм, это всё равно не избавляло с гарантией революционера от западнических перегибов. Так, прогрессивным явлением считался европейский национализм, даже если он дробил, а не объединял государства. Соответственно, российские революционеры повально увлеклись борьбой за «свободу Польши», даром что и злой царизм (особенно до первого восстания) почти её не душил, и сами польские буржуазные националисты были как минимум ничем не лучше правящего класса Российской империи. (А то и похуже – не зря же, добившись независимости, они предсказуемо стали антикоммунистическим барьером на путях движения революции в Европу, а также постоянным источником русофобии и межнациональной напряжённости в регионе). Не меньше революционеры переживали и за судьбы катавшейся в империи как сыр в масле Финляндии – а чем мы за это заплатили, я подробно проанализировал в работе «Блокада Ленинграда и национальный вопрос». Далее, революционеры часто не обнаруживали имевшегося в реальности принципиального различия между европейско-американскими и российскими колониальными практиками; а ведь такой взгляд, во-первых, усилил центробежные тенденции после Февральской революции и даже сказывается до наших дней (например, через антисоветские и антирусские националистические мифы, внёсшие свой вклад в разрушение СССР и продолжающие работать на дальнейший раскол постсоветского пространства), а во-вторых, и поныне служит коренной причиной непонимания многими российскими и зарубежными коммунистами теории империализма и важности антиимпериалистической борьбы. В общем, тот факт, что революционные учения приходили с Запада, имел определённые, пусть и неизбежные, издержки – и нам сегодня с высоты накопленного опыта нужно это учитывать.

Что ещё стоит добавить к описанию проблемы западничества? Запад у его поклонников весьма чётко делится на сорта: всегда есть высший сорт (среди которого избирается один главный бриллиант), есть первый и есть такой себе второсортный почти-Запад. Распределение тех или иных стран по сортам с течением десятилетий и веков меняется, но сам-то принцип остаётся в неизменности. (Если кто плохо понимает, то, совсем приблизительно говоря, высший сорт – США и Западная Европа (без Иберии), первый – Центральная Европа, второй – Восточная). И другая деталь – большое влияние западников быстро вызвало в российском обществе рефлекторную ответную реакцию и затем эта реакция существовала постоянно (то есть появились сторонники правильной допетровской старины, затем славянофилы, далее везде). Тут надо понимать, что такой вот «славянофильский ответ» по сумме своих качеств ничем не лучше породившей его причины: идейный комплекс «русы против ящеров» – пусть и нечто совсем от неё отличное (во всяком случае, внешне), но при этом такое же плохое (вообще, любой комплекс «традиционных ценностей» по совокупности ничуть не выигрывает у «ценностей постмодерна»). Поэтому тут не надо выбирать из двух зол – есть у нас пути и получше. К коммунизму мы не придём ни влившись в ряды русов, ни влившись в ряды ящеров.

Ну а теперь наконец займёмся непосредственно американской частью проблемы. Фокус со Штатами состоит в том, что им практически с самого начала их независимой истории имели основания симпатизировать как условно левые, так и условно правые силы российского общества. Для первых США оказывались образцом борьбы за свободу и демократию – антианглийская революция, конституция во вкусе либералов XVIII века, внутренняя героическая победа над мрачными рабовладельцами, отсутствие аристократии, минимум бюрократии, формально почти что конфедеративное устройство, социальные лифты для предприимчивых граждан, причём со всего света (приезжай и обогащайся). Дополнительно я бы внёс в этот список ещё и отвержение старой европейской культуры: когда обобщённый Простой Человек Джон от всей души плюёт на какое-нибудь «элитарное» искусство типа оперы и даже книжек не читает, полагая, что лучше всего пускать их на растопку, то для некоторых левых радикалов это может выглядеть очень прогрессивно – во-первых, долой культурное наследие эксплуататорского общества, во-вторых, Простой Человек есть мера всех вещей, и нефиг ему что-то навязывать. Ну а для правых Штаты являлись образцом совсем других явлений – культа денег, всевластия капитала, господства прежних эксплуататорских порядков вплоть до рабовладения, пусть и прикрытых внешней демократической мишурой, торжества старой доброй империалистической политики. К тому же США никогда не воевали со старой Россией, а значит, все добрые патриоты с обоих флангов политического спектра имели основания рассматривать Штаты скорее как дружественную России мировую силу. То же самое касается и сознания широких народных масс – «ну есть там какая-то Америка, и ладно, она хотя бы с нами не воюет, там помещиков нету, туда уехать можно и разбогатеть».

Парадоксально, но и после Октябрьской революции совсем уж резких изменений в этом плане так и не случилось. Нет, с правым-то крылом всё логично – Штаты превратились в опору всего капиталистического мира в его смертельной борьбе против социализма и, естественно, стали предметом обожания всех реакционных сил, благо и подозрительный налёт политического либерализма образца XVIII века оказался стёрт с американского общества немедленно с приходом империалистической эпохи. А вот что произошло с левым взглядом на США? Буржуазные левые (вплоть до меньшевиков), естественно, в данном случае включаются в состав правого крыла, и с ними всё понятно – для них Штаты суть такая же надежда и опора против чудовища большевизма-сталинизма, как и для самых завзятых реакционеров. Интересно, что примерно то же самое относится и ко всевозможным народникам и буйным леворадикальным (на публику) элементам типа троцкистов и маоистов, причём для этих важна не только воплощаемая в Штатах антисоветская опора, но также американский миф о свободе, выступающий как противовес советским коллективизму, государственничеству и «бюрократизму». Ну а самое печальное, что и для собственно коммунистических сил в СССР наш заокеанский враг подлинным врагом так в сознании и не стал.

Почему? Давайте проследим историю вопроса хронологически. Для начала, большевики так или иначе наследовали дореволюционному взгляду на США, в рамках которого те всё-таки лучше европейских коллег-империалистов. Не очень ясно, почему лучше: множественные империалистические «подвиги» Штатов на американском континенте (начиная с истребления индейцев и захвата половины территории Мексики и заканчивая бесконечными вторжениями в страны Карибского региона) никто специально не скрывал, с конца XIX века начались вылазки и за пределы обеих Америк (Гавайи, Филиппины), расизм и сегрегация тоже никуда не девались даже после победы над южными рабовладельцами – но миф о свободе, видимо, подсвечивал всё это в каком-то более мягком свете. Далее, по итогам Первой мировой войны США открыто выдвинулись в первую тройку империалистических держав – но для нас-то на протяжении всего межвоенного периода актуальна была военная угроза от кого угодно (фашистов, Антанты, её лимитрофов, недобитых белых сил), но не от американцев, и это отводило от них наше внимание. Да, в Гражданскую войну американцы вмешались, подобно прочим великим державам, и это стало первым вооружённым конфликтом Штатов с Россией – но по сравнению с масштабом английской, французской, японской, немецкой интервенцией действия США оказались на третьем плане и вскоре были почти что позабыты. Зато, напротив, в двадцатые годы американцы, даром что не признавали СССР до 1933 года, выглядели как некие «полезные буржуи» (наряду с веймарской Германией), с которыми можно торговать – плюс концессии, «дружественный миллионер» Арманд Хаммер, сохраняющееся восхищение американской деловитостью и технической продвинутостью и вот это всё. Правда, концессионная тема очень скоро была свёрнута и к тому же стала выглядеть подозрительно троцкистской, но её заслонила положительная роль США в индустриализации: на фоне Великой Депрессии западный мир оказался вынужден продавать Советскому Союзу всё необходимое для промышленного рывка. И даже тот факт, что гитлеровский режим был взрощен англо-американским капиталом, прошёл по советскому сознанию лишь невнятным краешком. Гораздо важнее для него оказался союз со Штатами во Второй мировой войне, хотя американцы-то сражались в ней против тех сущностей, которые сами же и создали (либо, в случае с Японией, предопределили их путь), да притом действовали преимущественно чужими руками.

По окончании Второй мировой ситуация наконец-то изменилась. Нажившиеся на войне США окончательно стали безоговорочным лидером империалистического мира (ну, почти безоговорочным – чтобы убрать последние оговорки, потребовалось ещё 11 лет) – и ещё даже до формального завершения ВМВ открыто взяли курс на уничтожение социалистического лагеря. Советское руководство, ещё питавшее некоторое время надежды на возможность договориться, постепенно признало новую реальность и, со своей стороны, тоже перешло к жёсткому противостоянию. Но, к несчастью, смерть Сталина показала, что даже членами сталинского руководства не была как следует осознана невозможность иного, чем противостояние, выбора (если не считать «выбором» возврат к капитализму и подчинение американцам). Поэтому прямо с 1953 года началась бесконечная унылая полоса односторонних Жестов Доброй Воли, попыток найти компромисс, перейти к мирному сосуществованию (или, того хуже, «соревнованию»), отыскать точки культурного соприкосновения – в общем, выражаясь на языке современных реалий, организовать договорнячок и стать своими, буржуинскими (точнее, в те времена – всё-таки не буржуинскими, а конвергентными). Иными словами, Холодная война с советской стороны рассматривалась не как неизбежное смертельное противостояние с империализмом, который должен быть уничтожен, чтобы социализм смог выжить и победить в масштабах всей планеты, а как что-то плохое, что-то, что было навязано «миролюбивым народам» (включая, конечно, и американский) кучкой отщепенцев, воротил западного ВПК, продажных политиков, сумасшедших реакционеров, что-то, что нужно поскорее завершить ко всеобщему удовольствию (представьте себе такой настрой во времена Великой Отечественной!). Да, всё это перемежалось периодическими похолоданиями и обострениями (снова отсылаясь к современности – когда выяснялось, что советскую сторону опять обманули-кинули), но общий котлеопольдовский настрой своё дело делал (наряду с прочими факторами): процент симпатизировавших Штатам граждан (как в руководящих слоях, так и в массах) неуклонно возрастал. А с той-то стороны никаких подобных иллюзий не питали – там были настроены только на противостояние и сокрушение красной угрозы, в том числе посредством завоевания культурной гегемонии в рядах противника.

Как следствие, образ американского врага в советском сознании так толком и не сложился. Откуда ему было взяться, если конфликт со Штатами на протяжении большей части послесталинского времени преподносился как трагическое недоразумение (да ещё такое, в котором как бы и не лично Сталин изображался виноватым, как оказался он «виноват» в конфликте с прямым изменником Тито), а в периоды обострений – как навязанный реакционерами скверный эпизод, с постоянными кивками на условного плохого Рейгана и необходимость всем вместе бороться за мир для скорейшего выхода из ситуации? Прямые столкновения советских и американских военных секретились (например, в Корее и Вьетнаме; Корея, понятно, относится в основном ещё к сталинской эпохе, но, как я уже сказал, некоторую надежду договориться испытывали и тогда), а освещение старых и новых грандиозных злодеяний американского империализма велось на «сусловский» лад (то есть весьма шаблонно и без особого рвения). Зато для пробуждения в советском человеке внутреннего мещанина, цепенеющего пред блеском американских бус, делалось достаточно – от организации «Американской национальной выставки» при Хрущёве до потворства культикам американских джинсов, «Пепси-колы» или полулегальной голливудской видеопродукции в восьмидесятые годы.

Так что не приходится удивляться ни финалу противостояния в виде горбачёвской капитулянтской политики, ни тому факту, что она нигде внутри страны не встретила серьёзного сопротивления. Послесталинские подходы к идеологии, экономике, искусству, всему на свете естественным образом воспитали даже в рядах руководства страны немало прямых врагов и множество запутавшихся людей, утративших подлинно коммунистический взгляд на реальность. Ну а уж вопрос о сущности США и тот факт, что американское государство было нацелено на уничтожение соцлагеря, Советского Союза, советского народа столь же жёстко, как и гитлеровское, осознавались совсем уж мизерным числом советских граждан. Напротив, огромный процент населения, фигурально выражаясь, приветствовал своих заокеанских убийц и мучителей цветами, и проамериканский восторг в обществе более-менее миновал лишь после штатовского нападения на Югославию в 1999 году. В контрреволюционном же руководстве страны оный восторг не прошёл до сих пор, что мы ежедневно наглядно и наблюдаем: 2026 год на дворе, ветра истории вынесли малиновых пиджаков в ту реальность, где у них нет иного выбора, кроме как сопротивляться или умереть, а у необучаемых всё одно на уме – как бы половчее продать всё и вся белому сагибу из Вашингтона, чтобы он признал в них хороших, годных, цивилизованных туземцев, как бы стопятьсотой итерацией вновь удачно реинкарнировать «дух Рейкьявика» в «духе Анкориджа»…

Тем не менее, даже если мы отвлечёмся от разновсяческих ылиток, от замшелых старых пней, оставшихся душой на перестроечных митингах и в подвальных видеосалонах с вожделенной рэмбой на экране, от стильной-модной-либеральной-энглизированной молодёжи, то всё равно, современное отношение и оставшейся массы народа, и даже коммунистов к США никак нельзя признать удовлетворительным. У абсолютного большинства населения нет травмы от поражения в Холодной войне, и это ужасно. Наша национальная травма, оставшаяся от событий контрреволюции, носит какой-то другой характер. Во-первых, она проявляется в виде «травмы девяностых»: люди испытывают страх перед возвращением всеохватных бардака и нищеты внутри страны. Во-вторых, это постоянный фоновый эффект в отношении современности: люди страдают от того, что кругом всё как-то неправильно, не верят в будущее, предаются общенациональному мазохизму, в том числе и там, где для этого нет никаких оснований. Одичавшая же часть населения даже из этого психологического состояния ухитряется выруливать опять-таки на симпатии к США, восхищаясь ими теперь уже как образцом аморальной, бессовестной силы – «как они ловко всех своих врагов давят и убивают, вот бы и нам так». А вот именно осознания, что наш внешний враг на протяжении Холодной войны воспитал врага внутреннего, разрушил этим способом социалистическое общество, забрал в свою зону влияния весь бывший соцлагерь, а местным плохишам-подручным позволил украсть в своё безраздельное владение бывшую народную собственность – этого нет. Нынешняя форма национальной травмы не порождает реваншистского чувства ни против Запада, ни против частных собственников, она порождает лишь чувство бессилия (либо националистического озлобления) и вообще ведёт в никуда (либо в этнический фашизм, что ещё хуже, чем в никуда). Пепел Варшавского договора не стучит в наши сердца и даже элементарное восстановление единства территории СССР мало для кого является ценностью (а новоявленные русские «фашисты крови» и вовсе делают его антиценностью – им, напротив, хочется отсечь от России ещё больше территорий). Мы не понимаем, ЧТО мы потеряли и какой ценой придётся возвращаться хотя бы на исходные позиции; да чего там, не понимаем и того, что вынуждены будем туда возвращаться, что иного пути нет даже для тех, кто этого не хочет (альтернатива одна – рабство и смерть). А ведь и с исходных позиций 1985 года до окончательной победы социализма во всемирном масштабе было так же далеко, как Ленину на II съезде РСДРП – до поста председателя Совета Народных Комиссаров и статуса вождя мирового пролетариата.

Это непонимание тем парадоксальнее, что вот ведь та же украинская война, являющая собой самое-самое начало такого возвращения (шаг к решению проблемы территориальной раздробленности, небольшие шажки к возвращению суверенитета, в том числе культурного, и к увеличению роли государства в экономике), продолжается уже четыре года и обходится нам и украинцам чудовищно дорого, в каких бы аспектах ни измерять – в людских жизнях, материальных ценностях, перспективах межнациональных отношений, изменении морального климата в обоих обществах. («Возможно, что солнце взойдёт ещё раз // И растопит над городом льды, // Но я боюсь представить себе // Цвет этой талой воды» – поинтересуйтесь, откуда эти строки; пророческая была песня, да). Причём теперь-то, даже если эта война будет полностью выиграна Россией (в варианте присоединения всей Украины), она одновременно окажется во многом выиграна и западным лагерем тоже, если принять во внимание уплаченную нами цену; а уж чем меньше будет степень победы России, тем больше будет степень победы заокеанского врага. Выгоднее случившегося ему могла бы быть только такая же война, завершающаяся восстановлением статус-кво или же прямым поражением и дальнейшим распадом России. То есть впереди нам в любом случае предстоит ещё очень долгий и тяжёлый путь через неведомые пока перипетии, тяготы и ужасы Второй холодной войны, плавно переходящей в Третью мировую – и это нужно понимать уже сейчас, а не маяться миражом 2007 года.

А народ на этом фоне либо благодушно полагает (вариант: очень хочет верить), что вот сейчас как порешаем вопросики с этой войной, так и будем впредь стоять нерушимой великой Россиюшкой, чтобы мы ни к кому не лезли и к нам никто не лез (взгляд благонамеренных патриотов и тревожащихся обывателей), либо подвергает всё происходящее уничтожающей критике и бессильно-злобному сарказму, но при этом всё равно подсознательно представляет будущее в виде бесконечных нулевых годов (взгляд оппозиционеров самых разных идейных подвидов). А на самом деле никогда больше не будет никаких нулевых, причём ни в представлении тех, кто их любил, ни в представлении тех, кто их ненавидел – мир вступил в новую фазу общепланетарного конфликта, и России отсидеться в сторонке на старых добрых малиновопиджачных ценностях не удастся никак (собственно, давно уже не удаётся). Но дорогие россияне (да-да, ментально мы не сильно-то выросли над теми людьми, что когда-то влюблённо вслушивались в чарующие интонации голоса Бориса Николаевича) упорно отказываются это понимать: они веруют в «нашего слона Трампа» или как минимум в договороспособность Штатов, они в упор не видят, что империалистический, западный, американский людоед хочет их съесть, съесть прямо сейчас, как хотел съесть советских людей Гитлер, что даже в своём одичавшем и обедневшем буржуазном облике они слишком большие, слишком вооружённые, слишком богатые, слишком “the red men deep inside”, чтобы можно было позволять им жить хотя бы так, как они живут сегодня. А отбиться от людоеда с нашими нынешними территорией, численностью населения, моделью экономики невозможно – в конечном счёте враг задавит числом, даже если не сработает его любимая тактика запустить во вражескую крепость осла, гружённого золотом. Если бы многонациональный российский народ в массе своей понимал, какую чудовищную катастрофу принёс ему добрый заокеанский дядюшка Сэм и что вообще этот дядюшка с ним сотворил, то сейчас перед ним не стоял бы вопрос, можно ли договариваться с Трампом или нет, воротить ли нос от сближения с «глобальным Югом» или прилагать к таковому все силы, является ли главнейшей угрозой «родное начальство»(с), «китайский империализм»(с) или всё-таки людоеды из Вашингтона, Лондона и прочих кошерных мест (людоеды причём уже не только в переносном смысле, а, как понемногу выясняется через дело Эпштейна, также и в самом прямом). Но народ не понимает. Гипноз Настоящих Американских Джинсов, «Терминатора» в видеосалоне и «Макдональдса» на Пушкинской по-прежнему держит его мёртвой хваткой. Ту часть народа, что помоложе, взращённую Соросом и школьным «Архипелагом ГУЛАГом», берут в оборот через более современные побрякушки, но смысл-то не меняется ни на грош – молишься ты на стопку видеокассет с вожделенным рэмбосодержащим продуктом под пиво-водочный коктейль или же на препустейшую болтовню о гиперлупах и марсолётах в исполнении инфоцыгана Илона Маска под соевый латте, а как был ты малолетним туземным дебилом, продающим истинную цивилизацию за связку бус и бочонок огненной воды, так и остался.

Таким образом, мы подошли к выводу, что необходимо самым решительным образом бороться с подобным состоянием умов и замещать в них общую фрустрацию и националистическое озлобление, не выходящие за рамки постсоветской ментальности, здоровым антиамериканским (и антисобственническим) реваншистским чувством. А чтобы начать это делать, коммунистам надо чётко осознавать, что культ Штатов (и в меньшей степени Запада в целом) хоть и ослабел в нашем обществе по сравнению с 1989 и даже 2019 годом, но по вышеописанным причинам всё ещё свирепствует и в начальстве, и в интеллигенции, и в широких народных массах. Достаточно взглянуть на количество «патриотов» в телевизоре и соцсетях, которым отчаянно хочется, чтобы отвратительный аморальный нарциссический дегенерат Трамп стал всё-таки верным другом России (с барских щедрот отрезав кусок мирового пирога и для Кремля) и сделал Америку снова великой (Настоящую Америку, с рядовым Райаном, лейтенантом Келли и армадами тяжёлых бомбардировщиков, а не этими вашими ЛГБТ, мигрантами и повесточкой). И это при том, что в нашем-то российском обществе текущая ситуация с восприятием США не идёт ни в какое сравнение с относительно недавним прошлым – дерево и корни американопоклоннического культа изрядно подгрызены и былого расцвета достичь ему будет сложно. И всё равно ситуация остаётся мрачной. А уж в других осколках бывшего социалистического мира этот культ ещё зеленее и свежее, чем сорок лет назад, о чём я уже многое сказал выше. А бороться с ним надо, надо как у себя, так и в потерянной нами зоне влияния – если этого не делать, то вскоре мы просто получим второй такой же удар, какой получили на рубеже восьмидесятых-девяностых годов, и вот его-то как общество и страна уже просто не переживём. Причём не исключено, что вместе с нами его не переживёт и вся планета. Ничего нового и неожиданного я тут не говорю – то, что на локальном российском (и постсоветском) уровне является борьбой с культурной гегемонией США, на глобальном уровне представляет собой один из аспектов всё той же смертельной борьбы с угрозой всему человечеству – с империализмом вообще и с американским империализмом в особенности, каковой не только стоит на протяжении последних 70-80 лет во главе империалистического мира, но и сам по себе обладает чертами, делающими его кратно более опасным, чем любой другой империализм. И для коммунистов-то борьба с империалистической угрозой должна являться чем-то хрестоматийным.

Увы, у сегодняшних коммунистов есть своя специфическая проблема – недостаточная проработанность теории империализма и ещё меньшее умение прилагать эту теорию к практике. Для начала тут по логике изложения следовало бы поговорить о её наиболее влиятельном сегодня извращении – «теории империалистической пирамиды» от ККЕ (Коммунистической партии Греции) – но, чтобы не разрывать целостность разговора о США, я под это выделю особый подпункт ниже. Пока достаточно будет сказать, что «теория пирамиды» формально не отрицает статус Штатов как верховного империалиста, но фактически объявляет равно вредными империалистами все современные государства, а значит, играет этим американскому империализму на руку, пытаясь распылить направленный на него удар (фактический и потенциальный) и навести гнев трудящихся масс на его противников.

Но даже если мы предположим, что коммунист не соблазнился построениями ККЕ (а соблазнившихся немало) и по-прежнему считает американский правящий класс и государство предводителем и охранителем мировой империалистической системы, наиболее опасной и агрессивной силой современного мира, то всё равно, отсюда ещё не следует, что именно США отличаются какой-то особой по сравнению с другими верховными империалистами опасностью для настоящего и будущего (по крайней мере, если Штаты не фашизируются открыто – ну тогда да, тогда приравнивание их к гитлеровскому государству перестанет рассматриваться как удел маргиналов). И, учитывая относительное благодушие по отношению к США даже среди коммунистов, о котором я так много написал выше, ситуация складывается так, что обвинять конкретно американское общество (а не просто американский империализм) в стремлении уничтожить соцлагерь выглядит проявлением дурного американофобского и чуть ли не националистического тона – ибо понятно же, что на самом-то деле виновен «империализм вообще», и американское государство и общество является таким же ординарным его орудием, как и любое другое. А ведь на самом-то деле всё не так просто. Поэтому давайте разберёмся, в чём же заключается особая вредность как американского империализма, так и культурной модели американского общества – ну, помимо того очевидного факта, что США выступают ныне в качестве господина мировой империалистической системы, а местные трудящиеся классы, как следствие, оказываются частичным бенефициаром этого статуса, что снижает их революционность.

Во-первых, чрезвычайно важным фактором является география. Американская метрополия очень велика (третье место в мире как по площади, так и по населению) и располагается в весьма благоприятных и при этом разнообразных природных условиях, позволяющих создавать всесторонне развитые экономику и инфраструктуру. Это само по себе делает такое государство очень сильным противником, но в случае с США дело обстоит много хуже – наш верховный империалист крайне слабо уязвим с военной точки зрения, поскольку с двух сторон защищён океанами, а с двух других сторон граничит с заведомо более слабыми и подконтрольными ему же Канадой и Мексикой. Такая ситуация означает, что верховный империалист: 1) имеет возможность не тратиться избыточно на сухопутную армию и не нагружать свою экономику необходимостью её содержать, 2) требует от всякой державы, желающей вести с ним войну с решительными целями, располагать, помимо внушительной сухопутной армии, огромным военным флотом, включая авианосный, что есть требование фактически запретительное, ибо флот ещё с эпохи угля и пара является крайне дорогой и высокотехнологичной игрушкой.

Короче говоря, Штаты как верховный империалист особенно опасны потому, что сидят в очень богатой, удобной и практически неуязвимой крепости, что в высшей степени затрудняет возможность уничтожения их империализма прямым военным путём (а теоретически именно этот путь является самым действенным). Добавим к сказанному факт наличия гигантской сети американских военных баз по всей планете, позволяющей сдерживать и превентивно уничтожать почти любого противника задолго до того, как он хотя бы попробует всерьёз усилиться и укрепиться ещё только в собственном уголке планеты. И ведь нынешнему руководству США даже этого кажется мало! Именно поэтому начались поползновения в направлении аннексии Гренландии и Канады – с их включением в состав США неуязвимость американской географической крепости ещё более возрастёт. Именно поэтому Вашингтон опять – в который уже раз! – озаботился наличием в Карибском море социалистической Кубы, поскольку она десятилетиями представляет собой единственное слабое место по периметру громадной неуязвимой американской крепости. И неспроста США так захотели избавиться от Китая именно в последнее время – экономическая конкуренция экономической конкуренцией, это само собой, но большой океанский флот, да ещё с авианосцами, никто до нынешней КНР со времён позднего Советского Союза строить не пытался.

Во-вторых, в последние полвека США насаждают по всему миру неолиберализм, а это такая экономическая модель, которая: 1) максимально далека от социализма и максимально затрудняет переход к нему, 2) наиболее неэффективна и вредоносна с точки зрения общественной пользы, 3) наиболее разрушительна для психики вовлечённых в неё людей.

Относительно первого момента стоит снова уточнить (ибо для многих коммунистов это стало почему-то сегодня неочевидным), что наиболее близкой к социализму формой капиталистической экономики является государственный капитализм: в его рамках уже проведена если не обобществление, то национализация хотя бы ключевых отраслей, внедрено хотя бы индикативное планирование, выстроен более-менее значительный социальный сектор, а свобода деятельности (и, следовательно, мощь и влияние) крупного капитала существенно ограничена. А поскольку все любят цитаты, то на этот счёт всегда полезно лишний раз услышать следующие ленинские слова: «Ибо социализм есть не что иное, как ближайший шаг вперёд от государственно-капиталистической монополии. Или иначе: социализм есть не что иное, как государственно-капиталистическая монополия, обращённая на пользу всего народа и постольку переставшая быть капиталистической монополией». То есть бывшие государственно-капиталистические монополии после смены формации могут быть встроены в экономику социалистического государства наиболее безболезненно, с наименьшими изменениями в их структуре, в методах управления ими. Зато с частными транснациональными корпорациями (господство которых особенно ярко проявляется с наступлением фазы финансового империализма и внедрением неолиберальных подходов), да и с частными заведениями размером поменьше ситуация полностью обратная – эти можно будет преобразовать и сделать частью социалистической экономики лишь с большими издержками. А к тому же и аппарат неолиберального государства утрачивает навыки, методы, структуры для прямого управления хозяйством и социальным сектором, вместо этого сосредоточиваясь лишь на контрольной и фискальной функциях (и функции подавления, естественно). В результате, имея с ним дело, мы оказываемся в ситуации, когда этот аппарат в ходе революции можно лишь (строго по Энгельсу) «разбить, сломать» и заменить его новым. Если кому-то кажется, что и хорошо, и так и надо – то посмотрите свежим взглядом на грандиозные трудности, которые большевикам пришлось в этом плане преодолевать после Октября, на невероятные издержки, которыми была оплачена невозможность хотя бы частично поставить прежнюю государственную машину на службу победившему пролетариату (там, правда, не столько в либерализме было дело, сколько в результатах деятельности Временного правительства, но неважно). Так что, если социалистическую революцию удастся провести в неолиберальном государстве, то построения социализма «одним ближайшим шагом вперёд» достичь не удастся – таких «шагов» потребуется добрый десяток, что во много раз увеличит сложность переходного периода.

Со вторым моментом, я надеюсь, всё-таки и без уточнений всё понятно: чем больше у капиталиста свободы, тем сильнее он свинячит, гоняясь за максимизацией прибылей и за дальнейшим увеличением своих власти и влияния в обществе. Кроме того, отсутствие центрального управления экономикой порождает организационный хаос и приводит к большим напрасным потерям материальных ресурсов и трудозатрат, а сохраняющиеся на уровне малого и среднего бизнеса остатки конкуренции этот хаос усугубляют дополнительно. Наконец, свёртывание заведомо бесприбыльного социального сектора, отказ от крупных проектов, денежно выгодных лишь в долгосрочной перспективе или невыгодных вовсе, перевод на коммерческие рельсы общественного транспорта, ЖКХ и других сфер, могущих приносить прибыль лишь при устранении из них социальной функции – всё это тоже есть лишь чистый вред обществу.

Ну и по третьему моменту пока достаточно будет сказать, что неолиберализм в максимальной мере развивает и вводит в незыблемую норму конкурентные, социал-дарвинистские отношения между гражданами, на порядок увеличивая в обществе количество негодяев и мерзавцев, готовых, в отличие от капитала, на любое преступление даже не ради трёхсот процентов прибыли, а чтобы спереть у ближнего своего три рубля, а то и просто из любви к искусству. А поскольку не все люди готовы постоянно жрать друг друга, то те, кто в такой схеме отношений жить отказывается, становятся маргиналами, а их психика ломается самым разнообразным и причудливым образом.

Итак, зафиксировали – американский империализм особенно вреден и опасен потому, что насаждает по всей планете неолиберальную экономическую (а, следовательно, и социальную) модель, наиболее далёкую от социализма разновидность капитализма. Но география и неолиберализм – это два таких фактора, по поводу которых у сторонников точки зрения на США как на самое обычное империалистическое общество найдутся контраргументы. Относительно неолиберализма можно сказать, что это естественный выбор политики для крупного капитала, если мир вступил в третью фазу капитализма (в финансовый империализм), и кто бы ни стоял во главе империалистической мир-системы, он всё равно пошёл бы неолиберальным путём. Относительно географии мне вообще заявят, что вот и доказательство глубокой ошибочности ориентации автора на продвижение социализма посредством прежде всего военной экспансии – раз США для вторжения извне практически недоступны, то даёшь классику в виде пролетарского восстания!

Но вот как раз от пролетарских-то восстаний (и вообще восстаний трудящихся масс) во имя совершения социалистической революции американское общество благодаря своим культурным особенностям защищено как бы даже не лучше, чем от вторжения Красной Армии извне – и именно это делает его максимально опасным по сравнению с европейскими империалистическими обществами прежних времён. Смотрим дальше.

В-третьих (напоминаю, что мы сейчас рассматриваем «факторы вредности», специфические именно для американского империализма), американское общество вследствие особенностей его истории (протестантская этика, миф о свободе, освоение Дикого Запада и вот это всё) крайне индивидуалистично и в наибольшей степени настроено против государственного управления. С индивидуализмом понятно – американец в общем случае всегда ориентирован на личный Успешный Успех и потому объединяется для борьбы за достижение каких-то общественно полезных политико-экономических целей хуже, чем это делают жители других стран. А вот что насчёт государственного управления? А это напрямую связано: в США государство не рассматривается как источник социальных благ, особенно общественных, оно считается только угнетающим и даже пожирающим среднего человека левиафаном; а если бы американец разбирался в марксизме, то с готовностью поддержал бы тезис о государстве только как аппарате классового принуждения и насилия, и своё государство отчасти оправдал бы лишь потому, что оно всё-таки более-менее стоит на страже Свободы и вмешивается в его жизнь меньше, чем вмешивалось бы любое другое. Для американского-то государства всё сказанное (с небольшой поправкой на период Нового курса и его наследие) вполне справедливо, и именно в этом вся соль: ведь социализм может быть построен лишь через объединение граждан для общей борьбы, коллективное общественно-политико-экономическое действие и последующее кратное усиление изменившего классовую принадлежность государства, а для американца это самое главное пугало, против которого он будет сражаться до последней капли крови и последнего вздоха своей истинно свободной души. Подобные взгляды пополанов на жизнь американскому правящему классу очень выгодны, поэтому последний старается транслировать их через продвижение культурной гегемонии и за границы Штатов тоже. (Местами вполне успешно – если рост либертарианских настроений среди наших малолетних дебилов ещё можно рассматривать как курьёз ввиду его относительной незначительности, то вот один лишь взгляд на несчастную Аргентину, терзаемую демократически избранным либертарианским людоедом Милеем, заставляет относиться к подобным опасностям со всей серьёзностью).

Обратите внимание, что если мы остаёмся в парадигме дооктябрьского марксизма с его только что упомянутым тезисом о государстве лишь как аппарате классового принуждения и бессловесном орудии крупного капитала, с положением о постепенном отмирании государства после преодоления эксплуататорских формаций, с неоднократными утверждениями отцов-основателей об отсутствии «военщины и бюрократии» в Англии и США до наступления эпохи империализма как о чём-то очень хорошем – в общем, если мы по-прежнему мыслим в этом ключе, то оказываемся перед парадоксом: американцы хоть и не питают симпатий к корпорациям и крупному капиталу, всё равно никогда не смогут совершить социалистическую революцию и построить социализм (требующий качественного усиления роли государства – становящегося государством диктатуры пролетариата – новой бюрократии, политико-экономического вовлечения масс) именно потому, что их государство вполне отвечало и отвечает дооктябрьской марксистской парадигме, у них другого государства не было, и они всякого государства боятся (уж тем более – государства диктатуры, да ещё пролетариата). Причём боятся до такой степени, что воспринимают всевозможные антиутопии о Тоталитаризме с большой буквы «Т» абсолютно всерьёз, равно как и идеологически достойные разве что XVIII века объяснения о необходимости американского военного вмешательства где-то в очередной неведомой точке планеты, в которой опять укрепился очередной Злой Диктатор, Деспот и Тиран. Отношение к коллективизму, по аналогии, такое же; а тут ещё и сохраняющаяся острота национально-расовых противоречий, которая отдельно мешала бы местным трудящимся соединиться в единую пролетарскую партию, даже если бы тому не было иных препятствий.. Зато американцы истово верят в индивидуальный успех и свободу предпринимательства…

Всё это означает, что революционный потенциал американского народа анархичен: социальную революцию в Штатах представить, в принципе, можно, учитывая, какая ядерная смесь социальных проблем и противоречий в котле американского общества сейчас варится, а вот социалистическую – нельзя, по вышеуказанной причине. Не то чтобы я был против – анархия в США и их развал на полсотни яростно воюющих друг с другом государственных новообразований были бы хорошим решением общепланетарной проблемы США как верховного империалиста (а если бы не американское ядерное оружие – то решением просто превосходным) – но, принимая во внимание всё то же соотношение сил между правящими классами и массами в современном мире, попытка такой революции с наибольшей вероятностью будет подавлена (либо превратится в конфликт элиток) и послужит идеальным предлогом для открытой фашизации Соединённых Штатов. А вот это уже всем нам, обитателям маленькой планеты Земля, вряд ли придётся по вкусу – нам и буржуазно-демократические Штаты в последние двести лет совокупно отливаются такими страданиями, что куда там Гитлеру.

В-четвёртых, в американских массах культивируется бескультурье (многие сказали бы «бездуховность»), а это тоже хоть и тонко, но весьма действенно связано с минимизацией перспектив социалистической революции в американском обществе и – опять же вследствие продвижения американской культурной гегемонии за рубеж – со снижением коммунистического потенциала в других странах. Тема это большая, но я выскажусь предельно сжато.

Под словом «культура» здесь подразумеваются сразу и общепринятые нормы отношения людей друг с другом, и общие кругозор и образованность среднего гражданина, и искусство вкупе со степенью приобщённости к нему масс. В Штатах со всем этим всегда было плохо. Исторически американское общество ведёт свою родословную от протестантской эмиграции с её культом Золотого Тельца («трудись ради заработка, бог любит богатых»; потом из этой максимы выпал и труд, достаточно стало просто обогащаться) и упрощением искусства (в пику оставляемым эмигрантами за спиной католицизму и аристократическим европейским культурам). Последующие волны эмиграции иного происхождения суть дела не очень меняли: американское общество построено по модели плавильного котла, и, стало быть, всякий, кто в него нырнул, утрачивает прежнюю культурную сущность и обретает новую, местную (хотя, возможно, одно-два поколения и продержатся в стадии национальных гетто). Схема отношений между гражданами на протяжении всей американской истории так и вертелась вокруг бизнеса и денег. Общий кругозор масс буржуям вообще всегда выгодно держать низким; в социал-дарвинистском обществе он падает сам по себе (чтобы жрать ближнего своего, надо постоянно упражняться именно в пожирательстве, а не устройство Вселенной изучать и не в оперу ходить); а американским буржуям удалось устроиться даже приятнее, чем их иностранным коллегам: когда Штатам потребовался образованный квалифицированный работник, выход нашёлся, во-первых, в завозе подготовленных за рубежом ценных специалистов (а в следующих поколениях они могли дичать – завезём новых, не проблема), а во-вторых, в установлении узкоспециализированной системы образования («ты давай, Джон, учи то, что тебе для профессии понадобится, а к остальному даже близко не подходи»). А американское искусство, в соответствии с требованиями культа Золотого Тельца, тоже быстро превратилось в товар и далее развивалось по законам бизнеса, особенно с появлением кинематографа, звукозаписи, массового книгоиздания – то есть постоянно примитивизировалось в расчёте на дальнейшее увеличение спроса (и, в свою очередь, воспитывало более примитивных людей – замыкался порочный круг). К тому же надо учитывать, что США – это общество с короткой и достаточно бедной смыслами историей, а это тоже работает на упрощение искусства. (Я, понятно, не хочу сказать, будто у Штатов нет достижений в области качественного масс-культа и даже серьёзного искусства – например, в их безусловном активе имеется литература 2-й половины XIX и 1-й половины XX века – но сумма этих достижений явно ниже, чем у многих других стран, в том числе и значительно меньших по размеру).

Как следствие всего этого, американские народные массы по сравнению со средним мировым уровнем оказались, скажем политкорректно, более деньгоориентированными, более ограниченными, приземлёнными, грубыми и оглуплёнными, при этом совершенно не стремящимися расти над собой (напротив, часто полагающие такой рост, если он не про деньги, карьеру и товарный вид, чем-то странным, плохим и избыточным). А между тем всё это крайне враждебно социализму. Во-первых, человек, в самую основу культурного кода которого забито эгоистическое сребролюбие, социализм и коммунизм будет рассматривать как наихудшее покушение на его образ жизни, а вовсе не как единственный выход из его безнадёжного положения, как это полагалось бы каноническому пролетарию. Во-вторых, социалистический человек – это развивающийся и растущий над собой человек, и в стандартную базовую программу построения основ социализма наряду с коллективизацией и индустриализацией недаром входит культурная революция. Социалистическому обществу в каждой сфере требуются образованные высококвалифицированные работники; ему нужно вовлечь массы в управление и обучить их управлять обществом умело; ему необходима гармония в обществе, а для этого его члены должны уметь сдерживать свинско-павианьи инстинкты, разбирать и улаживать сложные конфликты; наконец, культурно развитый человек, способный переживать сложные эмоции, для социализма является и самоцелью тоже.

Мы пришли к выводу, что антикультура – это антисоциализм. Люмпен-пролетариат, довольный собственной люмпенской сущностью, для социалистической революции не годится. Максимум, на что он способен – это всё те же анархические бунты, о которых я уже упоминал при разборе предыдущего «фактора вредности». Ну и материал для фашизации это самый подходящий. А между тем средний гражданин американского общества по описанным мною причинам духовно значительно ближе к люмпену, чем средний трудящийся усреднённого капиталистического общества планеты.

В совокупности же все перечисленные американские «факторы вредности» и порождают глобализм в современном его понимании. На высшем уровне глобализма владельцы транснациональных корпораций творят всевозможное злодейство и вредительство планетарных масштабов ради того только, чтобы океан денег и власти, которым они обладают, становился ещё более бездонным. (Причём они даже не в состоянии воспользоваться тем океаном по-человечески – могут только по-свински и по-павианьи, по модели острова Эпштейна). А на низшем уровне американский солдат, пребывая в любой точке планеты, ищет и находит единственно привычный ему «Макдональдс», брезгуя питаться как-то иначе, заваливается туда и резким начальственным тоном отдаёт туземцам команды на американском диалекте английского языка. Те понимают и послушно исполняют. Так и живём.

Но глобализм и связанные с ним явления космополитизма, «новых кочевников» и тому подобного лучше обсудить как-нибудь в другой раз. А пункт об антиамериканском фронте борьбы за культурную гегемонию нужно завершать, как обычно, ответами на вопрос, как же нам на этом фронте нужно действовать сегодня. Рекомендации относительно американского искусства я уже давал в соответствующем пункте выше. Что же насчёт борьбы с США по политико-социальной части?

1. Как я уже сказал, следует разжигать в российском обществе здоровый реваншизм. Это в первую очередь американский империализм виновен в катастрофе соцлагеря, разрушении Советского Союза, уничтожении социализма. Это сделал прежде всего заокеанский враг, а уж только потом, по цепочке, всевозможные внутренние враги и объективные проблемы. Поэтому США как государство должны быть наказаны, а последствия его деятельности – устранены.

2. Также необходимо развеивать иллюзии о возможности каких бы то ни было взаимовыгодных договорённостей с американским империализмом. Что бы Россия ни пыталась делать в этой области, она всё равно будет обманута и облапошена, причём скорее рано, чем поздно. Доказывается данный тезис всей историей взаимодействия СССР, а затем и России, со Штатами, начиная с 1945 года – с момента, когда те встали во главе империалистической мир-системы. Мирное сосуществование, соревнование, сотрудничество со Штатами невозможны – возможно только смертельное противостояние с ними по самой меньшей мере до момента, когда Штаты будут сброшены с вершины империалистического мира.

3. В высшей степени необходимо выжечь из общества заразу деньгоцентризма – то есть образа мысли и действия, при котором всё на свете сводится к деньгам и измеряется деньгами. Разумеется, это не чисто американская зараза, это зараза капитализма вообще, и далее по тексту мы обсудим данный вопрос более подробно. Но всё же самое деньгоцентричное в мире общество – это США, и ломая деньгоцентричный взгляд на мир в экономическом плане, мы параллельно боремся и с американской культурной гегемонией тоже.

4. Очень насущная задача – искоренять грубость и ограниченность, которые стали в российском обществе за последние сорок лет чуть ли не хорошим тоном. Естественно, это тоже не импортный продукт в чистом виде – своей грубости хватало всегда, и в постсоветской истории чужого лишь добавили к собственному. Но вот ограниченность – это в очень большой мере отравленный товарец из «дружественных» Штатов. В советском обществе незнание каких-то фактов или неприобщённость к культуре были причиной устыдиться и исправиться, в российском стали поводом для гордости. Но дичать мы не имеем права – и чтобы вновь сделать шаг вперёд, к социализму, многим требуется в том числе изгнать из собственной души Простого Американского Парня Джона, прочно засевшего там после долгих лет насыщения ядовитыми плодами Голливуда.

5. Следует постепенно отходить от евроцентризма в нашем мышлении. Да, разумеется, антропологически и культурно Россия – это прежде всего Европа, и уже только на эту основу накладываются добавочные черты, полученные нами из других регионов мира. Точно так же и марксизм есть европейское по происхождению учение, что я уже отмечал выше по тексту. Тем не менее, в рамках империалистической мир-системы мы никакие не европейцы, мы – индейцы, азиаты, латиноамериканцы, негры, в общем, представители третьего мира, которых белый господин (ныне – в первую очередь из США) «цивилизует», подчиняет, колонизирует и кушает. Именно так нам следует воспринимать себя политически, чтобы быть действительно готовыми к борьбе против империализма в составе «глобального Юга». А для этого нужно гораздо лучше знать историю, культуру, обычаи, современность неевропейских народов, чем мы в среднем знаем сейчас.

6. Архиважно уделять побольше внимания истории преступлений американского государства и американского империализма за последние 250 лет. Это актуально как с точки зрения разоблачения сущности капитализма и империализма вообще, так и с точки зрения разоблачения США как наиболее образцового воплощения капитализма и империализма в конкретном государстве. А поскольку внутренняя сущность этого государства за указанный срок не изменилась ни на йоту, то все эти разоблачения будут актуальны и применительно к настоящему времени, отрезвляя наивных рядовых граждан, по незнанию поддерживающих идею дружбы и сотрудничества с США.

7. Столь же важно разоблачать и преступления, ошибки, неправильности, просто глупости, касающиеся внутренней американской политики, государственного и общественного устройства – вроде, например, пещерно архаичной англосаксонской правовой системы, причиняющей столько страданий всем, для кого она не является орудием осуществления власти и извлечения дохода. Это важно как для того, чтобы показать, что американские властители издеваются не только над чужими, но и над собственным народом, так и для выявления американских заимствований в собственном общественном устройстве, занесённых к нам в девяностые годы.

Уяснив всё это, двинемся вперёд – и пусть красное знамя, поднятое когда-то над Рейхстагом, вознесётся однажды и над Капитолием!

Александр ХАЙФИШ