ENGОТ РЕДАКЦИИ: продолжаем публикацию глав брошюры «Антифашизм как двигатель мировой революции» нашего товарища Александра Хайфиша на весьма злободневную тему.
Фронты борьбы за культурную гегемонию
В завершение IV раздела поговорим о наиболее важных участках борьбы за культурную гегемонию сегодня. Без этой конкретики всё вышесказанное останется несколько абстрактным.
1. Этический фронт. Собственно, главный-то пункт гегемонии – это успешно внедрить в массы представление, что общество должно быть устроено так-то и так-то, а другого допускать нельзя, что вот это – нормально и правильно, вон то – ненормально и неправильно, такие-то поступки, явления, люди – хорошие, а такие-то – плохие. К сожалению, у раннего марксизма с этой сферой сложились не самые удовлетворительные отношения, и на то были свои объективные причины.
К середине XIX столетия традиция всевозможных утопических проектов изменения общества, базировавшихся именно на представлениях о хорошем и плохом, насчитывала уже много столетий – но в живой общественно-политической реальности эффект даже от тех из них, что были рассчитаны на практическую деятельность, оказался близок к нулю. Ранний марксизм радикально изменил методологию, которую следовало применять в деле преобразования общества, и на место чьего-то субъективного желания хорошего подставил научный поиск в области объективных общественных процессов (правда, сделав это в весьма механистичном стиле XIX века). С одной стороны, это решение оказалось буквально прорывом в будущее, с другой же, внятное представление об этической компоненте оказалось при этом утрачено и даже в какой-то мере стало точкой конфликта марксизма со старым утопизмом (крестьянским, мелкобуржуазным). Кроме того, Маркс и Энгельс вынуждены были возводить прежде всего основы нового учения, причём на научной базе, а вести такую огромную работу вдвоём, выживая параллельно в капиталистическом обществе и пытаясь организовать в нём революционное движение – дело совершенно неподъёмное. Поэтому впоследствии мы постоянно сталкивались с проблемой отсутствия «учебника марксизма» (то есть системного изложения основ, признанных всеми), с неразработанностью в рамках марксизма многих важных тем (в том числе и вопросов этики), со множественностью направлений, считающих своей базой марксизм, в том числе весьма вредных. Всё это является наследием времён, когда два человека пытались между прочими делами выполнить работу целого научно-исследовательского института – и, естественно, сделать всё необходимое за отпущенный им срок не удалось.
Но вернёмся к проблеме этики. Как следствие сказанного, на раннем этапе развития марксизма получалось, что к коммунизму ведёт объективный ход исторического процесса (это действительно так), и помогать историческому процессу надо только поэтому, а совсем не потому, что капитализм – «вообще плохо», а коммунизм – «вообще хорошо» (а вот это уже неверно – мы должны были бы бороться за коммунизм, даже если бы волны истории несли нас прочь от него к какому-нибудь свинству, именно потому, что он хорош). Больше того, во имя торжества диалектики марксизм постарался избавиться от этических подходов вовсе – и капитализм предстал перед массами не банальным злом, которое нужно уничтожить, а прогрессивным для своего времени и необходимым для движения по жёсткой линии общественных формаций строем, безоговорочно лучшим, чем его предшественники. Поэтому в «Манифест Коммунистической партии» (1848) оказался включён эпатажный панегирик буржуазии, а Маркс в двух последовательных статьях «Британское владычество в Индии» и «Будущие результаты британского владычества в Индии» (1853), описывая ужасные результаты навязанного Индии колониального капитализма, всё равно несколько раз повторил, что это неизбежный и прогрессивный этап на пути к социальной революции.
Я бы сказал, что, как ни странно, стремившийся к диалектике ранний марксизм оказался тут недостаточно диалектичен, допустив в своём общественно-историческом анализе доминирование жёсткой формационной модели. Да, понятно, что создание формационной теории надо было с чего-то начинать, так что тут не к Марксу претензия – но странно, когда люди и полтора столетия спустя цепляются именно за начальные разработки очень сложных вопросов. Ведь в реальности-то ситуация куда как более неоднозначна: формационная модель совсем не такая уж жёсткая (каждая из формаций на практике может иметь различные воплощения, движение конкретного общества по ним тоже может быть достаточно прихотливым), а значит, и понятие «прогрессивности» оказывается весьма многоликим (какие-то черты конкретного воплощения той или иной формации способствуют приближению коммунизма, а какие-то – совсем наоборот, какой-то путь к коммунизму оказывается оплачен меньшим объёмом страдания, а какой-то – бо́льшим). В принципе, чтобы это мимоходом доказать, достаточно взглянуть на ту же Индию: из сегодняшнего дня абсолютно очевидно, что британское (больше того: частнокапиталистическое британское!) завоевание этой страны затормозило, а не ускорило её развитие – и, соответственно, во времена Маркса индийский вопрос в идеале должен был описываться не как принесение чудовищных издержек во имя общественного прогресса, а как пир хищника на трупе убитой им индийской экономики.
К счастью, поскольку марксизм был не догмой, а живым учением, то по мере его дальнейшего развития усложнялась и формационная теория. Чего стоило одно лишь ленинское открытие факта неравномерности развития различных стран при капитализме (из которого, продолжая затронутую выше частную тему, следовало, что колониализм никаким индиям на пользу не идёт даже в плане долгосрочного развития)! Тем не менее, элементы раннего подхода (во-первых, детерминизм вместо этики, во-вторых, положения о неизбежности капитализма и о его полной прогрессивности) присутствовали в различных ответвлениях марксистского учения и впоследствии, причём если второе положение (о прогрессивности капитализма) было, в общем, на виду, проникнув даже в художественную литературу (например, у Маяковского есть строчка «…Капитализм в молодые года был ничего, деловой парнишка…»), то первое положение (об историческом детерминизме, отрицающем этику), как совсем уж неоднозначное, всплывало обычно тогда, когда разным ловкачам от марксизма меньшевистского толка требовалось затуманить какой-нибудь важный теоретический вопрос типа роли целеполагания и сознательного действия в построении социализма и коммунизма. В этом плане забавно, что Ленину довольно широко (ну, «широко» в тех узких кругах, где углубляются в ленинское теоретическое наследие, неважно, с добрыми или со злыми целями) приписывается утверждение «в марксизме нет ни грана этики». Во-первых, Ленин этого не говорил, а просто мимоходом одобрил эту чужую цитату в своей очень ранней работе «Экономическое содержание народничества» (1894-1895). И здесь надо обратить внимание, что Ленин дал указанной цитате в том тексте собственное истолкование, расставив вполне верные акценты – ведь действительно, при определении хода истории историческая причинность доминирует над этикой, а мораль в классовом обществе носит классовый же характер. Во-вторых, эта цитата принадлежит немецкому профессору (историку, социологу и прочее) Вернеру Зомбарту, которого сам же Ленин в 1912 году пренебрежительно охарактеризовал как принадлежащего к направлению «слегка подкрашенного в марксистский цвет социал-либерализма» и который в последние годы жизни перешёл на фашистские позиции (вполне типичный путь для социал-либерала, тем более отвергнувшего этику). То есть понятно, что и цитата плохая, и автор нехороший, но если Ленин в начале своего становления как революционера и учёного мельком оценил цитату положительно, пусть даже предварительно перетолковав её в приемлемом ключе, то, конечно, для махинатора самое милое дело в своих интересах размахивать цитатой именно в её изначальной зомбартовской форме.
Всё это представляет собой изрядную проблему, потому что мы встречаемся с тем самым случаем, о котором я говорил выше, в параграфе «Антифашизм и вопросы идеологии» (III раздел) – буржуазные идеологии проще и годны для быстрого восприятия и усвоения обычными гражданами, а в этой нашей цветущей и запутанной марксистской идеологической сложности разбираться никто не будет. Либерализм декларирует, что свобода (особенно экономической деятельности) – это хорошо, а кто свободу (и особенно кружок поклонников свободы во главе с крупными капиталистами) ограничивает, тот плохой, а коммунист вообще исчадие ада. Никакими глупыми сложностями либерал не парится, народ (особенно недалёкая молодёжь) воспринимает, рыночек мутится, враги «свободы» истребляются, всё прекрасно – для либерала. Аналогично, фашизм декларирует, что наша нация – это хорошо, она превыше всего; когда у нашей нации есть свобода ущемлять другие нации и особенно врагов нашей нации – это прекрасно; а кому всё это не нравится, тот плохой, особенно же плох какой-нибудь еврей, «мигрант» или иной национальный элемент, назначенный на роль главного местного вредителя; а коммунист вообще исчадие ада. Подобно своему либеральному коллеге, фашисту и в голову не придёт париться глупыми сложностями; у него идеология даже специально предполагает, что сила – в простоте, ибо бритая голова с крепким черепом, в которую вкладывается фашистская пропаганда, сложностей органически не приемлет. Соответственно, когда капитализму требуется переключиться в режим открытой буржуазной диктатуры, пропагандистские и практические дела у фашиста начинают идти так же замечательно, как и у либерала.
Ну а в наших рядах творится сами знаете что. К примеру, стоит заявить, что коммунизм надо строить, потому что это хорошо, а частная собственность на средства производства – плохо, как немедленно вылезет из болота многомудрый философ и давай наводить тень на плетень, рассуждая, что всё действительное – разумно, частная собственность – это на определённом (наверное, и нынешнем) этапе прогресс, никакого «хорошо» и «плохо» не существует, а коммунизм в роли будущего выступает только потому, что когда-нибудь нас принесут туда волны исторического процесса. Так вот я тоже человек временами простой и полагаю, что таких философов надо в их же болоте и утопить, потому что большего вреда массовой пропаганде не наносят никакие вражеские идеологи. Широкие народные массы такой мути не понимают и, между прочим, правильно делают: здоровый разумный человек, рассматривая устройство общества и собственное место в нём, исходит из принципов блага (возможно, общего, возможно, своего) и целеполагания, и если некий публичный болтун внушает ему, будто коммунизм – это какая-то там гегельянская необходимость или особого рода стоицизм по-модернистски, а ни справедливость, ни даже личная выгода тут и не ночевали, то человек (неважно, эгоистически ли он настроен или альтруистически) пойдёт искать объяснений общественного устройства куда-то в другое место, в том числе к фашистским или либеральным идеологам, таким простым и понятным.
Впрочем, для обычного человека, осваивающего марксизм, есть и вариант обойтись без философа и его мутных сложностей – объявить себе и окружающим, что пролетарий всегда хорош и молодец, а кто не пролетарий, тот козлиная морда. То есть обычный человек, если философ не объяснил ему нормально и в то же время не сумел спугнуть, всё равно отыщет способ поделить на «своих» и «чужих», на «плохих» и «хороших», сколь бы упорно ни открещивался от такого подхода многомудрый философ. И неважно, что способ этот тоже негодный, хоть и может кому-то показаться очень «марксистским» – философу совершенно всё равно, что из-за его стремления затуманить смысл коммунистической идеи массы остаются без его помощи, пытаются понять общество самостоятельно, пользуются негодными объяснениями и раз за разом остаются в дураках. Ведь философ тоже никакого коммунизма строить не собирается, ему и в буржуазном обществе хорошо, благо теперь оно таким философам даже платит. Это нам от этого плохо, потому что нам нужны сознательные и понимающие товарищи по борьбе за Светлое Будущее.
Поэтому, чтобы перестать проигрывать в массовой пропаганде, да и в собственных мыслях навести порядок, коммунистам как минимум требуется отринуть мутную гегельянщину и официально признать в своей идеологии существование добра и зла, правильного и неправильного, хорошего и плохого, чётко определить эти пары, не стесняться затем объяснять через них свои цели и действия, а равно цели и действия нашего противника. Это нужно сделать потому, что, во-первых, людям так гораздо понятнее, а во-вторых, это таки будет соответствовать реальности, как бы ни возмущался обитатель левоватого философического болота. Разумеется, сказанное не означает абсолютности добра и зла и подобных им категорий – да, они в большой мере относительны, да, мораль в самом деле носит классовый характер, да, действия исторических личностей должны рассматриваться прежде всего через принцип историзма и т. п. Но и относительность добра и зла тоже, замыкая круг, далеко не абсолютна, а к тому же относительность эту нельзя использовать для того, чтобы избавиться от данной проблемы вовсе. «Хорошее» и «плохое» существуют, хоть вы об стенку убейтесь, и уже упомянутый Маяковский об этом даже специальное стихотворение написал – на уровне, доступном для понимания и пятилетних детей. Вот и нам сегодня надо так писать об этом вопросе.
Что есть главное зло в самом первом приближении? Это когда человеческое общество, вопреки уже имеющимся у него возможностям, устроено так, чтобы искусственно умноженными страданиями абсолютного большинства до бесконечности оплачивать бессмысленную роскошь и неограниченную власть абсолютного меньшинства. А ключевые составляющие, делающие мироустройство именно таким – частная собственность на средства производства и вытекающие из неё товарно-денежные отношения. Уяснить это для себя и затем повторять, повторять, повторять, объяснять, объяснять, объяснять везде и всюду.
Пока же мы этой истины как следует не поймём, либерально-фашистский враг так и будет побивать нас в сражении за умы россказнями о святости и всеблагости частной собственности, о превосходстве и абсолютном значении русской нации, о негодяйстве гнусных большевиков, отбиравших священную собственность, запродавших Русь укротаджикам и перебивших многие миллионы «лучших людей города» и представителей «цвета нации». Ну а мы, в свою очередь, так и не научимся смотреть на врага именно как на врага, а не как на невинно заблуждающихся сограждан. Чтобы эту ситуацию изменить, мы должны познать добро и зло и указывать на Светлое Будущее как на всеобщую всеблагую цель, к которой нужно двигаться сознательно; двигаться, без колебаний сокрушая по пути злые силы, которые пытаются помешать строительству рая на земле, которые из своих шкурных соображений хотят по-прежнему удерживать человечество в цепях неизбывного страдания. Такая картина будет совершенно ясна миллиардам жителей Земли. А жвачка про волны естественных процессов и несуществование добра, этики, морали подходит только любителям половить в своих интересах вкусненькую рыбку в грязной воде унылой болтовни.
Кстати, даже и про былую прогрессивность капитализма в нынешние времена его безоговорочно реакционной роли не стоит упоминать почём зря. Я вообще вброшу сейчас мимоходом тезис, что «прогрессивный капитализм» – это и применительно к девятнадцатому-то веку неоднозначное и отнюдь не абсолютно верное утверждение. Но на данную тему поговорим как-нибудь в другой раз, когда займёмся обсуждением формационной теории вплотную. Пока же я повторю: миллиарды обитателей планеты должны как можно скорее твёрдо уяснить, что капитализм – смрадное разлагающееся зло, а наши поминутные воспоминания о «деловом парнишке в молодости» этому изрядно мешают. Другое дело, что вот так просто взять и уничтожить его сразу не выйдет, и нужна как известная разборчивость при выделении видов капитализма, так и последовательность в борьбе с ним. В частности, нужно уметь определять, в какой степени доминирует в том или ином обществе частная собственность на средства производства (которая, повторюсь, выступает в роли абсолютного зла, порождающего львиную долю страданий человечества) – а определив, действовать, ориентируясь в первую очередь на этот показатель: чем выше роль частника, чем больше он прибрал к рукам собственности и власти, тем хуже и опаснее это общество для своих граждан, для соседей, для мирового прогресса. Соответственно, неолиберальный (особенно зависимый) капитализм должен уничтожаться в первую очередь, сменяясь более прогрессивными формами организации общества, а государственный капитализм – в последнюю, когда его сокрушение уже не будет грозить подрывом борьбы с капитализмом неолиберальным. Однако не следует и забывать, что зло так или иначе останется злом, и какое-то благое и при этом капиталистическое будущее планеты принципиально невозможно. То есть и госкап, и малый бизнес, и прочее меньшее зло всё равно в конце концов должны быть ликвидированы тоже, ибо в Светлое Будущее хода им нет.
Именно утверждение в массовом сознании вышеописанного взгляда на мир (зло существует и должно уничтожаться, а применительно к общественному устройству главнейшее зло – частная собственность на средства производства вкупе с товарно-денежными отношениями, вдыхающими в неё всю полноту жизни) будет являться победой коммунистов на этическом фронте борьбы за культурную гегемонию.
2. Исторический фронт. Как бы ни фыркали на сей счёт адепты «материальной борьбы здесь и сейчас» (профсоюзной, предвыборной и т. п.), но в сегодняшней России именно история – самый важный участок борьбы за культурную гегемонию и, в перспективе, за победу коммунистических сил вообще. На второе место по порядку текста я его поместил лишь потому, что названные первыми этические проблемы – самые общие. Но более конкретное воплощение они обретают только на конкретных же участках противоборства.
В вопросах истории это проявляется так ярко, как нигде больше. Уничтожение социализма и Советского Союза было комплексным событием, порождённым множеством причин – однако именно историко-этическая демагогия о «преступности советского прошлого, оскверняющего сегодняшний день», которую реакционные силы успешно внедрили в сознание широких народных масс в период перестройки, явилась тем фундаментом, без которого разрушить страну и радикально демонтировать её общественный строй не удалось бы ни при каких обстоятельствах. Новый правящий класс тоже прекрасно осознавал, что обустроенное им к своему личному благу воровское постсоветское общество идеологически держится лишь на антисоветизме и шкурничестве – и потому накал войны против, казалось бы, давно сокрушённого врага не ослабевал до самых последних лет. Да и сегодня интенсивность борьбы с советским прошлым несколько ослабела лишь в России, а на прочих постсоветских территориях (не считая Белоруссии, но зато включая восточноевропейские страны), напротив, усиливается по-прежнему. В этом контексте важно вновь обратить внимание, что только в России антикоммунистическая и антисоветская пропаганда строилась в основном на положениях либерализма. В прочих постсоветских государственных образованиях к пропаганде с самого начала была подмешана солидная националистическая примесь, а сегодня тамошняя идеология представляет собой уже просто либерально-фашистский коктейль с плюс-минус равными пропорциями компонентов (подробно я писал об этом в параграфе «Антифашизм и вопросы идеологии на постсоветском пространстве»). Но так или иначе, а ключевой её составляющей является история – «какое счастье, что коммунистическое прошлое уничтожено, оно было ужасным и чёрным [список минувших ужасов аккуратно пополняется каждый день], молитесь ежесекундно на это счастье сегодня, завтра, через сто лет!»
И наоборот, возрождение советских настроений в российских широких народных массах ещё с девяностых годов происходило благодаря работе историков (не только профессиональных, но и любителей, часть которых следовало бы скорее называть публицистами). Начав когда-то с очищения имени Сталина от клеветы и пойдя затем гораздо дальше и шире, они не только стимулировали «красный ренессанс» в народе, но и привнесли в нашу среду культуру исторического (да и актуального политического) расследования. Благодаря этому фактографическая и аналитическая основа нашей позиции сегодня неизмеримо мощнее, чем у либералов и фашистов – а тем всё равно приходится для воздействия на массы отсылаться к реальной истории и хоть что-то пытаться обосновать, неизбежно проигрывая из-за слабости своих позиций, а не просто вбрасывать всевозможный эмоциональный бред и наслаждаться триумфом, как делалось в перестройку. История – это оружие, и борцам за культурную гегемонию с нашей стороны требуется владеть им не хуже, чем собственно системой коммунистических идей. А то и лучше: достаточно вспомнить, что 20-30 лет назад в первых рядах людей, работавших на реабилитацию социализма, Советского Союза, Ленина и Сталина, стояли, например, Юрий Мухин и Сергей Кара-Мурза – фигуры неоднозначные и занимавшие антимарксистские позиции, но при этом сделавшие для «красного ренессанса» куда больше, чем иные правоверные марксисты. Да и сегодня поле «левой истории» возделывают далеко не одни марксисты («сочувствующие» скорее преобладают – взять того же Егора Яковлева) – и тем не менее, посредством исторического просвещения они успешно укрепляют в массах социалистическое сознание.
А почему это работает, а классическое возбуждение негодования против недоплачивающего пролетарию капиталиста – не очень-то? Для начала, пролетарию всё-таки платят достаточно и помещают его во вполне сносные жизненные условия, чтобы он не зацикливался только на своём материальном положении и уж тем более не считал виновником всех своих бед капиталиста. Того конкретного капиталиста, который взял его на работу и которому он приносит прибыль, он и знает-то далеко не всегда. Но главное даже не в этом. Чтобы на практике стремиться что-то изменить, человеку нужно представлять, каким должен быть иной мир, и понимать, что такой мир возможен в реальности. И вот у нас этот иной мир был в своих основах построен на самом деле, причём по историческим меркам он существовал вот буквально минуту назад. А поскольку на территории России нашим врагам не удалось успешно смешать опыт строительства Светлого Будущего с грязью, то советское наследие не только в основном позитивно воспринимается массами, но и находит в них более эмоциональный отклик, чем простой факт собственного недостаточного материального благополучия в рамках капиталистической системы. Это качественно усиливает возможности нашей борьбы за возвращение на прежние рельсы развития. В нашем активе – сила несомненных триумфов великого прошлого.
Вообще, когда говорится, что СССР – это наш Древний Рим, то тем самым выражается целый набор актуальных для современной борьбы смыслов. Попробую охарактеризовать главные из них.
Во-первых, наш «Рим» существовал настолько недавно, что половина ныне живущих людей ещё застала его хотя бы в минимально сознательном возрасте, и оказался настолько лучше закреплён в документах и материальной реальности, что на наследии советской экономики и отчасти социальной системы современная РФ едет до сих пор. А потому обобщить советский опыт для совершения следующей попытки нам гораздо проще, чем деятелям Возрождения, которые использовали открывшееся им античное наследие, чтобы идейно отрицать или практически трансформировать средневековые порядки. Отказываться от столь легкодоступного опыта могут только идейные «левые» антисоветчики, которые со времён своего диссидентства брежневской эпохи так ничего и не поняли и ничему не научились.
Во-вторых, сознание российского общества вообще с давних пор по каким-то причинам изрядно ориентировано на историю: людям история в среднем довольно интересна, этот интерес может превращать в актуальную политику даже события, извлекаемые совсем уж из глубины веков и совершенно иной реальности (к примеру, крещение Руси), а это, в свою очередь, вынуждает уже всех ныне живущих политических активистов копаться в древностях и искать там смыслы, подкрепляющие их актуальную политико-идеологическую позицию. То есть если вы не будете интересоваться прошлым, то заинтересуется ваш идейный враг – и сплетёт из этого прошлого столь выигрышную для себя и проигрышную для вас картину, что никакими аргументами из актуального настоящего вы отбиться уже не сможете. Ну и уж что касается конкретно нашего «Рима», то совершенно естественно, что для коммунистов он должен служить (и служит) источником актуальных коммунистических смыслов, а для наших врагов это крайне неудобная и болезненная… даже не заноза, а целый морской ёж в седалище, от которого им желательно избавиться любым путём (лжи, забвения и т. д.).
В-третьих, словами о Древнем Риме одновременно подчёркивается, что, хотя в принципе-то важно не прошлое, а будущее, но в то же время без опоры на прошлое нам в самом лучшем случае придётся изобретать велосипед, а скорее всего, из нового строительства «с нуля» просто ничего не выйдет. Поэтому на практике прошлое важно в той мере, в какой мы берём его в будущее, и очевидно, что плохие и неудачные аспекты прошлого мы туда брать не будем. Их наличие мы признаём, мы даже сами их выявляем и делаем выводы; только вот это не повод кликушествовать на тему якобы негодности Советского Союза, равно как и не повод каждое утро на каждом углу ритуально «каяться за ошибки», благо абсолютное их большинство в разряд виновно совершённых не попадает. И вот уж что действительно абсолютно неважно, так это отдельные застрявшие в перестроечном сознании 70-летние дедушки, душой до сих пор пребывающие на митинге «Демократического союза» Новодворской и оскверняющие интернеты своими стенаниями о недоданной им в молодости колбасе и наступившем на ногу в автобусе милиционере. Плевать нам на ваши стенания, зарубите себе это на носу. Рим предателям не платит, даже в форме сочувственного поглаживания по голове.
В-четвёртых, как раздробленное неуютное Средневековье с теплотой вспоминало о едином и упорядоченном мире прошлого, так и сегодня тоска по былому отражает жажду предсказуемости, порядка и стабильности, которую испытывают миллионы наших загнанных и невротизированных современников (эту тему я уже затрагивал выше, в параграфе «Либерализм, фашизм и свобода» III раздела). Причём тут не важно, что обременённый грузом прошлого и массой проблем настоящего реальный Советский Союз особой стабильностью и порядком на самом-то деле не отличался, отчасти приблизившись к обретению этих достоинств лишь в брежневскую эпоху (удостоенную за это от дураков эпитета «застой»). Ведь гуманистическое-то представление об античном мире и вовсе было мифологизированным насквозь. Нет, тут важен образ, отражающий желаемые и необходимые черты общества Светлого Будущего: смутные времена доказывают, что единство, порядок, стабильность и предсказуемость – гораздо более глубинное и обоснованное человеческое желание, чем стремление скучающих в стабильные времена балбесов подсыпать перчика в свою и чужую жизнь.
В-пятых, отсылка к великому обществу прошлого затрагивает те аспекты сознания хоть немного мыслящего человека, которым в принципе не может удовлетворить современное общество восторжествовавшего буржуазного мещанства с малиновопиджачным отливом: если у вас в историческом активе имеется государство, архетипически воплощающее в себе справедливость, мощь и высокоразвитую культуру (а всего этого огромной массе людей отчаянно не хватает в сегодняшней реальности), то не пользоваться таким преимуществом столь же глупо, сколь глупо было бы игнорировать материальные нужды того самого угнетённого английского пролетария середины XIX и русского пролетария начала XX столетия. Перестроечные дурачки, уставшие от великих идей, жаждавшие колбасы и ухитрявшиеся не понимать, что даже колбаса к ним поступает только благодаря великим идеям, теперь в пролёте – их эпоха закончилась вместе с нулевыми годами, да и сами-то они большей частью тоже уже закончились. Поэтому неспроста либералы культивировали и культивируют в народе мифический образ Заокраинного Запада (США и Западной Европы), а монархо-фашисты – столь же мифический образ императорской России, причём берут они в основном строго определённые временны́е отрезки абсолютного всевластия элиты (культивируются в первую очередь екатерининская эпоха как пик вседозволенности дворянства и эпоха Николая II как пик вседозволенности буржуазии и высшей аристократии). А вместе с либералами и монархистами всё то же самое ещё недавно делал правящий класс; да и сегодня он весьма не чужд сдабривать свою пропаганду хрустом французской булки. Они-то все поголовно понимают, что пропаганда должна воздействовать не только на желудок, но и на воображение – и создают для масс насквозь лживые мифы, играющие на струнках глупых мечтаний о свободах и графьях. А в нашей коммунистической среде важность мечты почему-то понимают не все, даром что тут-то мы объективно имеем перед нашими противниками полное преимущество: ведь наша легенда – это чистая правда, не требующая никаких выдумок. Бери и пользуйся.
Очень важной частью актуальной борьбы за историю является в этом смысле память (одновременно легенда и правда) о Великой Отечественной войне. Даже в девяностые и нулевые годы правящий российский режим вынужден был выстраивать свою легитимность в значительной мере на базе Победы – и (чего я когда-то не понимал, а кое-кто не понимает до сих пор) это ведь сработало не только на режим, но и на наши идеи, и в конечном счёте мы выиграли больше, чем он. Пошлость «победобесия» нулевых годов оказалась лишь побочным продуктом гораздо более важного явления – эксплуатация Кремлём образа Победы развенчала его же собственную антикоммунистическую, антисоветскую, антисталинскую пропаганду, ту самую ложь о войне, посредством которой сначала хрущёвцы, а затем перестройщики наносили смертельные удары Советскому Союзу. Можно какое-то время бредить о «победе вопреки» и требовать «страшной правды», но потом и вопрос так или иначе встаёт ребром (ты либо за Сталина, либо за Гитлера, а третьего не дано), и открывающаяся действительная правда играет за коммунистов, а не за любителей похлебать баварского или сочинителей сказочек о трупозаваливании. Ну а раз так, раз Победа вдруг оказалась не вопреки, а Советский Союз – истинной силой света – то, наверное, он такой силой являлся не только в той войне? Для коллективного сознания (да и коллективного бессознательного) это вывод неизбежный, и на текущий момент он уже вполне овладел по крайней мере мыслящей частью масс. Причём либералы и фашисты опять-таки прекрасно понимают, насколько культивирование Победы играет против них, и не устают придумывать всё новые и новые способы хоть как-нибудь под неё подкопаться даже в нынешние времена, когда трепаться про «пили бы баварское» и про «два кровавых тоталитарных режима» стало уже не вполне легальным занятием. А мы? А в нашей среде даже в 2025 году не вполне преодолены касающиеся ВОВ изъяны – например, мазохистская страсть растравлять раны 1941 года (давно уже пора относиться к той трагедии объективно-аналитически, благо профильные специалисты проделали за нас массу соответствующей работы), или ощущение неудобства от способа установления нами социализма в Восточной Европе (об этом я упоминал во II разделе настоящей работы), или чувство смущения от яростно эксплуатируемой нашими врагами финляндской тематики (которую я подробно разобрал в работе «Блокада Ленинграда и национальный вопрос», целенаправленно действуя на историческом фронте борьбы за культурную гегемонию). С этим надо заканчивать, изъяны надо устранять. Если история – это оружие, то Великая Отечественная война для нас – его всепробивающее остриё.
Кстати, о Восточной Европе. То, что послевоенная история соцстран в политическом, экономическом, культурном аспектах остаётся для нас почти полной терра инкогнита (да даже победоносный заключительный период ВОВ с освобождением Европы, как ни парадоксально, вызывает кратно меньше интереса, чем бесконечное пережёвывание трагедии сорок первого) – это серьёзное упущение борьбы за культурную гегемонию в наши дни. Сражение за историю не только даровало нам возможность перевернуть идеологический расклад в России (которой мы, к счастью, воспользовались), но, в принципе, позволяет проделать то же самое и по всей территории к востоку от Эльбы, хотя ситуация там и осложняется значительно бо́льшим влиянием местных национализмов. Но теоретически путь открыт, и требуется лишь вступить на него. Там даже есть определённая уязвимость, которую нечем прикрывать и националистам тоже, но об этом я несколько подробнее скажу в следующем пункте.
А данный пункт хотелось бы закончить призывом ко всем читателям особенно активно осваивать именно искусство исторической дискуссии. Актуальная политическая борьба в России сегодня очень сильно завязана на историю, и более того, в этом обстоятельстве заключается наше важное преимущество, поскольку объективная историческая правота – на нашей стороне. Так что каждый сколько-нибудь деятельный и ответственный сторонник коммунистических взглядов просто-таки морально обязан изучить фактографические основы бесконечных «красно-белых споров» в интернете и живой реальности и как минимум уметь сокрушить любого выступающего на какую-то шаблонную тему рядового оппонента, будь тот либералом, путинистом, монархистом, фашистом, анархистом или троцкистом. Неизбежно наступит время, когда сыграет решающую роль любой успех таких дискуссий, будь то положительное впечатление стороннего читателя или пробитая защита вашего оппонента, вынуждающая того чувствовать свою уязвимость, а изредка даже заставляющая усомниться в собственной правоте. И сегодня такое время ближе, чем 20-25 лет назад.
Александр ХАЙФИШ